За все одиннадцать вылетов мы задержали всего три каравана, и все три оказались мирными. Нам так и не довелось пострелять, о чем я ни капли не сожалел.

Быков вернулся в начале марта. Приехал на БМП с какой-то попутной колонной. Он ещё прихрамывал, но выглядел довольным и бодрым. Мы как раз сидели возле казармы, чистили оружие после очередного выхода. Равиль первым его увидел.

— О! Глядите кто вернулся! Игорёха!

Все, побросав оружие бросились к Быкову. Парни были рады его возвращению. Они обнимались, стучали друг друга по спинам, смеялись. Я тоже подошел к Быкову, хотя, по сути, знал его не долго, всего несколько дней.

— Как нога? — Спросил я, протянув ему руку.

— Здорова Серый, нормально всё с ней, залатали. И спасибо, что прикрыл меня на отходе — Больше он ничего не сказал, пожал крепко руку и обнял по-братски.

Март начался странно. С одной стороны, стало чуть теплее. Днём солнце уже припекало, а ночью всё равно тянуло холодом с гор. С другой стороны, в группе повисло тревожное ожидание. У Равиля, Быкова и ещё у нескольких стариков оставались считанные дни до увольнения в запас.

Дембель. Слово вроде простое, а на базе оно звучало почти как название другой планеты. Равиль делал вид, что ему всё равно. Ходил, как обычно, язвил, ругался с каптёрщиком, где-то выменял себе почти новые кроссовки, каждый вечер пересчитывал какие-то свои трофейные мелочи и говорил, что дома первым делом будет неделю спать. Но я видел, что он изменился.

Стал осторожнее. Не трусливее — нет. Именно осторожнее. На выходах больше зря не рисковал, добровольцем на задания не вызывался, не лез туда, куда раньше полез бы просто ради любопытства или красивого жеста.

Однажды вечером я сказал ему:

— Ты что-то тихий стал.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Серый, когда до дембеля год — ты герой. Когда полгода — философ. Когда месяц — начинаешь верить в Бога, приметы и черт знает во что ещё.

— Страшно?

Равиль не стал отвечать сразу. Помолчал.

— Не хочется сдохнуть под самый занавес. Вот и всё.

Я не нашёлся, что ответить. Потому что это было честно.

В эти же дни Морозов начал смотреть пополнение для группы. Не официально, конечно. Официально люди у него в группе были. Как положено по штату, даже с пофамильным списком. Но на деле в боевую группу абы кого не брали. Особенно вместо тех, кто уходил на дембель.

На следующий день человек пятнадцать молодых выстроили возле полосы препятствий за расположением. Разных. Кто-то из нашего же пополнения, кто-то прибыл раньше. У всех лица вроде одинаковые: загорелые, напряжённые, с попыткой выглядеть спокойными. Я среди них увидел Макса.

Он стоял во втором ряду, с автоматом за спиной, смотрел прямо перед собой и делал вид, что меня не заметил.

Морозов прошёл вдоль строя.

— Кто хочет в мою группу, шаг вперёд.

Шагнули все. Равиль тихо фыркнул мне на ухо.

— Орлы.

Морозов даже не улыбнулся.

— Хорошо. Задача простая. Полная выкладка, подъём на склон, спуск, перенос ящика с боеприпасами, полоса, стрельба. Потом вопросы. Кто начнёт изображать умирающего — сразу свободен. Кто начнёт геройствовать — тоже свободен. Мне идиоты не нужны.

Они побежали. Мы смотрели. Раньше, в Чирчике, я сам был таким же. Старался показать, что могу. Дышал через зубы, терпел, смотрел на сержантов и думал: только бы не опозориться. Теперь я стоял рядом с Равилем и Быковым и замечал совсем другое.

Кто бережёт силы. Кто сразу рвёт вперёд, а через десять минут начинает шататься. Кто помогает соседу молча, без показухи. Кто, наоборот, делает вид, что не видит чужой беды. Кто держит оружие так, будто оно часть тела, а кто таскает его как неудобную палку.