К утру пришла новость, от которой даже Морозов несколько секунд молчал. Джелалабадский отряд ночью вышел в тыл Карере.

Пока духи смотрели на нас, пока тянули людей к занятым высотам и пытались понять, откуда ждать главного удара, джелалабадцы скрытно прошли своим маршрутом и ударили сзади. Тихо у них тоже не получилось, но внезапность сработала. К рассвету укрепрайон взяли почти полностью. Лобанов передал это шёпотом, будто боялся спугнуть удачу:

— Карера наша. Основные склады захвачены. Пещеры чистят. Сопротивление отдельными очагами.

Равиль приподнял голову:

— Всё? То есть мы тут зря героически мёрзли?

Быков даже не посмотрел на него.

— Не зря. Если бы духи не были бы заняты нами всю ночь, нихрена бы не получилось.

Но радость быстро кончилась. Почти сразу выяснилось другое: часть наших групп, преследуя отходящих духов и занимая гребни, вышла дальше, чем планировалось. А дальше уже была пакистанская сторона. На карте это выглядело просто — линия, цифры, отметки. На земле никакой линии не было. Те же камни, те же тропы, те же седловины.

Только стрелять оттуда начали совсем по-другому. Сначала по дальним хребтам ударили миномёты. Потом ниже, по позициям у границы, легли первые артиллерийские разрывы. Не духи. Слишком ровно, слишком грамотно, с пристрелкой и переносом огня. Морозов смотрел в бинокль на дальнюю сторону седловины и тихо сказал:

— Паки подключились.

Никто не переспросил. Нам и самим всё было видно, как на ладони. Соседние хребты тонули в пыли от разрывов снарядов и мин.

Через полчаса бой разгорелся уже по-настоящему. Со стороны Пакистана к Карере пошли подкрепления. Не десяток и не два, гораздо больше. Целые группы, цепочки, потом почти толпы, рассредоточенные по распадкам. Лобанов передал данные от штаба: до тысячи человек. Может, меньше. Может, больше. В таких горах никто точно не считал. Но когда из-за одного перегиба высыпает сразу несколько десятков вооружённых людей, а за ними идут ещё и ещё, цифры перестают казаться штабной фантазией.

— Вот теперь, Равиль, — сказал Морозов, не отрываясь от бинокля, — можешь попробовать ДШК.

Равиль мгновенно оживился.

— Сектор?

— Седловина. Бей по скоплениям. Короткими.

Трофейный ДШК заговорил почти сразу. После автомата и даже ПКМ его звук казался не стрельбой, а работой какого-то механического молота. Первая очередь ушла чуть выше. Равиль выругался, поправил наводку. Вторая легла по тропе перед бегущими фигурами. Духи рассыпались за камни.

— Вот так, — спокойно сказал Быков. — Уже лучше.

И тут по нам прилетело. Первый снаряд разорвался ниже гребня, на склоне, по которому мы вчера поднимались. Земля и камни поднялись вверх чёрным фонтаном. Второй лёг левее, ближе к АГС. Третий ударил за хребтом, уже с той стороны.

— Ложись! Арта!

Все вжались в камни. Пакистанская артиллерия била по высотам вдоль границы. Не только по нам. Весь хребет начал содрогаться от разрывов. Где-то правее, на соседней вершине, взрыв накрыл каменную позицию — вверх полетели обломки, пыль, куски мешков.

Находится под артобстрелом мне приходилось впервые. Нет, и до этого базу обстреливали из минометов, безоткаток и РСов, но тогда это были кратковременные налеты, которые бойцы пережидали в основательных укреплениях, да и били духи там больше по площадям. Тактика — укусить и свалить, пока тебя за жопу не взяли. А тут по нам работали всерьез и чем-то крупнокалиберным, а из укрытия — только не высокая каменная стенка.

Нам ещё в учебке инструктора про такие ситуации рассказывали, теорию нам давали, если так можно сказать, потому что никто из них тоже под обстрел не попадал.