Не знаю точно, когда я полностью осознала, но еще в самом раннем детстве я поняла, что моя сестра Евгения живет мной и моими историями. На наших ежегодных пикниках и вечеринках она видела многих мальчиков и девочек, о которых я рассказывала, но Евгения так мало с ними общалась, что зависела от моих рассказов о жизни за пределами ее комнаты. Я старалась привести своих друзей домой, но многим было неуютно в ее комнате, заставленной медицинскими инструментами, помогающими Евгении дышать, и бутылочками с лекарствами.

Я боялась, что большинство Детей, взглянув на Евгению, увидят, как она мала для своего возраста, и будут считать это уродством; я знала, что Евгения достаточно умна, чтобы понять, отчего этот страх и дискомфорт в их глазах, и в конце концов, оказалось проще рассказывать ей о ребятах.

Евгения лежала на кровати, закрыв глаза, и только мягкая улыбка блуждала на ее губах. Обычно я усаживалась рядом и принималась пересказывать все, что случилось за день в школе до самых мельчайших подробностей. Ей всегда было интересно узнать, что носят другие девочки, какие у них прически, и о чем они любят разговаривать и чем занимаются. Евгению интересовало кто и за что сегодня был наказан в школе. Но если я когда-либо говорили об Эмилии, Евгения просто кивала и говорила что-то вроде:

– Она просто хочет понравиться.

– Не будь такой всепрощающей, Евгения, – протестовала я. – Все это Эмили делает не только для того, чтобы понравиться мисс Уолкер или папе с мамой. Она хочет нравиться только самой себе. Ей нравится быть похожей на великана-людоеда.

– Но как ей это может нравиться? – спрашивала Евгения.

– Ты знаешь, как она любит командовать, как она иногда бьет меня по рукам в воскресной школе.

– Но ведь священник разрешил ей это делать, не так ли? – говорила в ответ Евгения.

Я знала, что это мама наговорила ей подобной чепухи, поэтому у Евгении возникают такие мысли. Возможно, мама хотела, чтобы Евгения верила в ее рассказы об Эмили. Тогда ей опять удалось бы избежать столкновения с реальностью.

– Но он не говорил ей, чтобы она полюбила это занятие, – настаивала я. – Ты бы видела, как загораются при этом ее глаза. Да она просто счастлива от этого.

– Эмили не может быть таким чудовищем, Лилиан.

– Она? Ты что, забыла о Пушинке? – ответила я, возможно, даже слишком жестко и холодно. Я видела, что Евгении больно от этих слов, и тут же пожалела о сказанном. Но выражение печали быстро исчезло с ее лица, и она снова улыбнулась.

– Расскажи мне теперь про Нильса, Лилиан. Я хочу послушать о нем, пожалуйста.

– Хорошо, – сказала я, успокаиваясь. Я всегда любила поговорить о Нильсе Томпсоне. Евгении я могла открыть свои самые сокровенные чувства. – Ему нужно подстричься. Его волосы падают прямо до носа. Каждый раз, когда я смотрю на него в классе, вижу как он занят тем, что убирает пряди волос с лица.

– У него теперь такие черные волосы, – сказала Евгения, вспоминая то, что я ей говорила пару дней назад, – черные, как смоль.

– Да, – улыбнулась я. Евгения внезапно открыла глаза и тоже улыбнулась.

– Он смотрел на тебя сегодня? Смотрел? – взволнованно спросила она. Как же могли иногда светиться ее глаза! Стоило только взглянуть в них, и я забывала, что Евгения так больна.

– Каждый раз, когда я смотрела на него, он тоже смотрел на меня, – почти шепотом ответила я.

– И твое сердце начинало биться сильней и быстрей, пока у тебя не перехватывало дыхание?

Я кивнула.

– Прямо как у меня, правда по другому поводу, – добавила она. И затем рассмеялась, раньше, чем я почувствовала горечь в ее словах.