Мужчины довольно быстро выходили из комнаты и присоединялись к папе, чтобы выпить виски, а женщины собирались в гостиной вокруг мамы и старались утешить ее. Ведь день мама лежала в своем кресле, а ее припухшее лицо было бледным, длинное черное платье складками свисало по краям кресла. Ее подруги подходили к ней, целовали и обнимали, а мама сжимала их руки в своих, пока они вздыхали и всхлипывали.

Лоуэле приказали приготовить подносы с едой и напитками, а слуги разносили их всем присутствующим. После полудня в доме было так много посетителей, что мне это напомнило одну из наших великосветских вечеринок. Голоса зазвучали громче. То там, то здесь я слышала смех. К концу дня я уже слышала, как мужчины спорили с папой на политические темы и обсуждали бизнес, как будто они пришли не из-за Евгении, и я была даже благодарна Эмили, которая ни разу не улыбнулась, едва притрагивалась к еде и не отрывалась от Библии. Она оставалась непреклонной, как живое напоминание о том, из-за чего все пришли в наш дом. Большинство присутствующих не могли смотреть на нее или быть с ней рядом. По их лицам было видно, что Эмили приводит их в уныние.

Евгения несомненно должна быть похоронена на фамильном кладбище в Мидоуз. Когда из похоронной конторы привезли гроб, я почувствовала такую слабость в коленях, что едва удержалась на ногах. При виде этого темного дубового ящика я будто ощутила удар в живот. Я прошла в свою ванную, где меня вырвало всем тем, что мне удалось проглотить за этот день.

Маме предложили спуститься вниз и посмотреть на Евгению в последний раз перед тем, как закроют крышку гроба. Она не смогла, но я пошла вместо нее, найдя в себе силы в последний раз попрощаться с Евгенией. Я медленно вошла в комнату, мое сердце тяжело забилось. Священник поздоровался со мной в дверях.

– Твоя сестра выглядит просто красавицей, – сказал он. – Они прекрасно выполнили свою работу.

Я с изумлением взглянула на его сухое, костлявое лицо. Как может кто-либо выглядеть красивым, когда он мертв? Евгения собиралась не на вечеринку. Очень скоро ее похоронят и она навечно останется в темноте. Если ее душа принадлежит небесам, то как бы ее тело сейчас не выглядело, ничего не поделаешь с тем, во что превратит его вечность.

Я отвернулась от священника и приблизилась к гробу. Эмили стояла с другой стороны, закрыв глаза, слегка откинув голову и прижав к груди свою Библию. Мне хотелось проникнуть в комнату Евгении глубокой ночью, когда там никого не будет, потому что, то что я хотела сказать ей, не должен был слышать никто, особенно Эмили. Мне пришлось все это сказать молча.

Прощай, Евгения. Мне всегда будет не хватать тебя. И если когда-нибудь я рассмеюсь, то знай, что услышу, как ты смеешься вместе со мной, а если я заплачу, знай, что и ты тоже плачешь вместе со мной. Когда я влюблюсь в какого-нибудь замечательного человека, то буду любить его за нас двоих, в два раза сильнее, потому что ты будешь вместе со мной. Все, что бы я не сделала, я буду делать и за тебя тоже.

Прощай, моя дорога сестра, моя маленькая сестренка, ты – единственная считала меня своей настоящей сестрой. Прощай, Евгения, – прошептала я и, наклонившись над гробом, прикоснулась своими губами к ее холодной щеке. Когда я отступила назад, то увидела, что глаза Эмили были широко раскрыты, как у куклы. Она смотрела на меня, и ее взгляд был полон ужаса. Казалось, что она увидела что-то или кого-то, что напугало ее до смерти. Даже священник был обеспокоен ее реакцией и отступил назад, прижав руку к сердцу.

– Что случилось, сестра? – спросил он ее.

– Дьявол! – завизжала Эмили. – Я вижу дьявола!

– Нет, сестра, – сказал священник. – Нет.

Но Эмили была непоколебима. Она подняла руку, и протянув ее в мою сторону, указала на меня пальцем.

– Убирайся прочь, дьявол! – приказала она.