Женщины никогда не вопят и не убегают в историях, которые он рассказывает. Женщины никогда не плачут в темных полях, собирая свои выбитые зубы или прижимая порванное и окровавленное нижнее белье к груди. Женщины никогда не стоят на коленях, склонив голову, надеясь, что, если они будут вести себя очень, очень тихо, он их не убьет. В его историях женщины не сидят в суде, глядя на него жесткими, обвиняющими глазами присяжных, пока старшина говорит судье, что обвинение в изнасиловании против Питера Мануэля не доказано единодушным решением.

Сэмюэль Мануэль никогда не плюет в женщину на автобусной остановке за то, что она заявила в полицию на его сына после того, как поклялась, что не заявит, если он ее отпустит, – значит, она лгунья. Женщина никогда не сидела в автобусе со звенящим в ушах голосом Сэмюэля: «Ты, хренова грязная лживая корова!» – глядя в окно сквозь пелену слез и гадая: нарушить обещание не рассказывать хуже того, что он с ней сделал?

Питер никогда не стоял над мертвыми семьями, поедая сэндвич в ревущей тишине. Он никогда не смотрел на груди мертвой девушки и не терся о ее трусики. Он никогда не прятался за деревом, позволяя Энн Найлендс думать, что она спаслась, прежде чем прыгнуть на нее.

Таких историй у Мануэля нет, но полицейские их знают. Они имеют доступ к его личным данным. Все знают обо всем, что он когда-либо сделал, потому что он знаменит.

Когда Питер говорит, они переглядываются, как умеют переглядываться полицейские. Возбуждение от всеобщего внимания постепенно проходит, и Мануэль начинает осознавать, что они смеются над ним. Это и их прохладное, скептическое отношение к его историям злит Мануэля. Они его не знают, сволочи. Они ничего о нем не знают.

Такова атмосфера в камере для приговоренных, и вот почему все идет так скверно.

Атмосфера становится слишком ожесточенной.

Проблемы начинаются за день до его апелляции с просьбой отменить смертную казнь. У Питера начинаются судороги и изо рта идет пена. Его быстро переправляют в изолятор и промывают ему желудок. Там ничего не находят. Неделю он дергается и молчит, пускает пену изо рта и таращит глаза. Но он все еще ест. Он все еще курит.

В «Дневнике наблюдений за приговоренным» записано:

«Заключенный продолжает свою обычную игру».

«Заключенный все еще где-то витает».

«Несмотря на свое умственное состояние, заключенный загадочным образом ухитрился поймать «Радио Люксембург», когда я не смог найти эту станцию. Непрерывно курит».

«Заключенный не говорил ничего, кроме слова «чипсы» пять раз».

«Заключенный не прерывал свою игру во время визита родителей».

В день перед казнью Мануэль прекращает притворство.

В то утро он просыпается и говорит:

– Я чувствую себя лучше.

Питер не помнит последние две недели, но помнит, что тогда должны были подать апелляцию.

– Ее подали?

– Да, Питер, подали. Вы были в суде. В боковой комнате.

– Что произошло?

– Ты проиграл единодушным решением, сынок. Это произойдет завтра.

– Нет, послушайте, что произошло. Офицер Салливан ударил меня по голове неделю назад. У меня было тяжелое ранение головы. Мне нужно, чтобы апелляцию рассмотрели повторно, потому что я был не в состоянии обратиться к суду. Мне нужна вторая апелляция.

Мануэль показывает скол на стороне комода. Вот здесь офицер Салливан на него напал. Он помнит, что слушал радио, потом – нападение, а потом две недели – ничего.

Невысказанным во всем этом остается факт, что против Салливана десять лет назад выдвигали похожее обвинение.