Игнатьев сообщает, что в Лондоне более всего опасаются российских аппетитов в отношении Константинополя и проливов и не верят заверениям государя. Но когда война наконец разразится, то изменятся решительно все планы и окажутся недействительными все и всяческие заверения. Он, Александр, не хотел бы войны, но при нынешнем напряжении в империи она принесёт — во всяком случае должна принести — разрядку. Все политические страсти должны улечься перед лицом турецкой угрозы. Патриотизм должен достичь своего апогея. Нигилисты, социалисты и прочие «исты», коих много развелось в империи за последние годы, должны будут молчать, во всяком случае истинные патриоты заткнут им рты. Да и все приготовления к войне уже сделаны, поздно что-либо отлагать.

Игнатьев доносит, что королева и её премьер-министр настоятельно противятся открытию военных действий, особенно Биконсфилд. И в этом они солидарны с Бисмарком. Всё потому, что предвидят поражение турок, которого ни в коем случае не хотят. Повторялось то, что бывало при прежних противостояниях Турции и России: великие державы тайно или явно бывали на стороне турок. Они во все времена боялись усиления России. И так, по-видимому, будет всегда.

У России, таким образом, оставался единственный мало-мальски надёжный союзник — Румыния, — во всяком случае так казалось Александру. Она принуждена была стать таковой под давлением жестоких обстоятельств. Румынский акт о провозглашении независимости был с нескрываемой враждебностью встречен в Лондоне и Вене. О султанской Турции и говорить нечего. Турки продолжали считать Румынию вассальным княжеством, равно как и Болгарию, Боснию и Герцеговину... Румыния и жаждала суверенитета и вместе с тем провозгласила, что она станет для Турции «сильной защитной стеной». Румынские правители продолжали сидеть меж двух стульев.

   — Чёрт их разберёт, — досадовал главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич. — То ли они, православные, с нами, то ли с турками. У меня на них надежды нету. Вишь что объявил их премьер Катаржиу: румынское правительство-де «готово взять в руки оружие, чтобы заставить уважать свой нейтралитет, и те державы, которые проявят поползновение использовать румынскую территорию в целях вмешательства в конфликт...» Стало быть, нам предупреждение...

Александр, однако, почёл это за демонстрацию и настоял, чтобы Ливадию посетили высокопоставленные румыны.

   — И хочется, и колется, — усмехался он. — Никто за Румынию не вступится: ни Англия, ни Франция, ни Германия, никто ей суверенитета не преподнесёт. А Франц Иосиф просто зарится на некоторые её земли. Принц Карл спит и видит свою страну суверенною. Однако турок смертельно боится.

Наконец Карл всё-таки решился. В Ливадию прибыли новый премьер Братиану и военный министр Слэничану. Всё-таки они отважились подписать секретную конвенцию. Впервые великая держава вела с румынами переговоры на равных, как с суверенным государством. Но турки, со своей стороны, объявили Карлу, что введут в Румынию свои войска для защиты от русских. И убоясь их, румыны не ратифицировали конвенцию.

Ждали турки, ждали, наконец пришли в ярость и объявили румын бунтовщиками, а принца Карла низложенным и стали бомбардировать румынские города на левом берегу Дуная. Тут уж было не до колебаний, пришлось наконец определиться. Суверенитет — желанный, жданный — могла обеспечить одна лишь Россия.

Главнокомандующий Дунайской армией великий князь Николай Николаевич особыми военными талантами не обладал. Главным его достоинством была прямолинейность и зычный голос. Император счёл этого достаточным. Милютин и другие его-де подопрут.

   — Ни черта этот Карл не понимает, — кипятился великий князь. — Сколько можно двоедушничать, или румын так приспособился и характер свой приспособил: и нашим-де и вашим.