«Прав он, прав, — думал Константин Николаевич, расхаживая по кабинету и машинально жуя кончик уса. — Выходит заколдованный круг, ни разорвать его, ни найти выход невозможно. Стороны упорствуют, не слышат друг друга, да и не желают слушать. Обречены, стало быть, на муку мученическую, на вечную вражду, кровавую вражду. Но как подступиться к главарям этой Народной воли? Третье отделение никак не может напасть на след, хватает и правых и виновных — лишь бы всеподданнейше доложить... Но ведь есть же среди этих социалистов-нигилистов разумные люди, должны быть. Они не могут не видеть, что усилия их ни к чему не приведут, что жертвы их напрасны, что в сражении с Левиафаном государства их кучка обречена, что они обречены на погибель...»

Увы, ОНИ так не думали. ОНИ были полны жертвенного пафоса. ОНИ были отчего-то убеждены, что поднимут народ, что он пойдёт за ними и сметёт по их зову всю императорскую фамилию, всю власть насильников, и ОНИ встанут во главе России. Это были прекрасные иллюзии честно заблуждавшихся людей. ОНИ готовы были на заклание во имя своей утопической идеи. ОНИ мечтали пролить реки крови во имя своего заблуждения...

ОНИ собрались 15-го августа 1879-го года на последний съезд «Земли и воли» в дачном селении Петербурга Лесном. Собрались, чтобы определиться и размежеваться. Размежеваться с деревенщиками, ставшими противниками террора. Главный деревенщик Георгий Плеханов, видя бесплодность своих увещаний и полное нежелание трезво взглянуть на соотношение сил, не захотел участвовать в «жестокой говорильне».

«Земля и воля» распалась на «Народную волю» и «Чёрный передел». Зловеще звучавшее название означало лишь передел земли, который всё ещё продолжал тлеть после «Великой реформы». В «Черном переделе» объединились сторонники Жоржа Плеханова, считавшие своим главным делом просветительство, кропотливую подготовку к представительному правлению в России. Они терпеливо трудились среди крестьян, надеясь завоевать их доверие и залучить в свои весьма немногочисленные ряды новых сторонников. Они были трезвы и практичны и не заносились в утопические небеса.

Размежевавшись — разошлись. «Воля» уединилась на квартире Веры Фигнер, умницы с мужским характером. Лештуков переулок, где она снимала квартиру, был тих и малолюден, как большинство петербургских переулков. Её сожителем был Александр Квятковский. И он и она из весьма достаточных дворянских семей, более того, отец Квятковского был богатым золотопромышленником. Но вот не сложилось, не устроилось, не приживалось. Смута была в чувствах, смута была и в головах. Жаждали перемен и хотели их устроить, взорвав общество, но прежде взорвав царя и всю его камарилью. Они объявили себя наследниками якобинцев. А группа Квятковского поименовала себя грозно: «Свобода или смерть!» и готовилась к крайним мерам.

— Итак, друзья, мы определились, — возгласил Николай Морозов. — Отныне каждая из двух частей в своём имени заключает исповедание: чернопередельцы — аграрии, мы — политики. Нас тут полтора десятка, это ядро народовольцев. Мы унаследовали типографию и запас шрифта, равно и паспортное бюро. Чернопередельцам, как вы знаете, досталась типография в Смоленске. Теперь нам надлежит разработать программу действий...

Программа вырабатывалась в спорах. Но там, в Лештуковом переулке, согласились без колебаний в одном: вынесли смертный приговор императору и самодержцу Александру II. Он был окончательным и обжалованию не подлежал. Почти все присутствовавшие вошли в Исполнительный комитет.