– Не ври, – сказала она, – некоторые вовсе не грешили раньше, и вообще я во все это не верю… уж если во что верить, то скорее в матерь божью.

– «С к о р е е», – он презрительно усмехнулся, – но ведь она была матерью божьей.

Взглянул девочке в лицо, отвернулся и тихо сказал:

– Извини… да, да, я это уже пробовал. Молился,

– А посты соблюдал?

– Что там посты, – сказал он, – на еду мне вообще наплевать.

– Это не называется поститься. И бичевать себя. Если бы я была верующая, я бы бичевала себя.

– Послушай, – сказал он вполголоса, – тебя это, в самом деле, не мучает?

– В самом деле, не мучает, – сказала она. – У меня нет желания что-нибудь сделать, что-нибудь увидеть, что-нибудь сказать… А тебя это мучает?

– Да.

– Как жаль, что ты такой набожный, – сказала она.

– Почему жаль?

– Я показала бы тебе мою грудь. С радостью… тебе… сколько разговоров об этом, мальчишки кричат мне вдогонку всякие гадости, но никто никогда ее на видел.

– Никогда?

– Да, – сказала она, – никогда.

– Покажи мне это, – сказал он.

– Теперь все будет не так, как тогда? Помнишь?

– Помню, – сказал он.

– Тебе тогда плохо пришлось?

– Только из-за того, что мать вела себя плохо. Она прямо взбесилась и всем раззвонила. Но для меня самого это было вовсе не плохо. Я уже давно забыл. Ну… – сказал он.

Волосы у нее были гладкие и жесткие, это поразило его. Он думал, что у нее мягкие волосы; они были как стеклянные нити, такие, какими он представлял себе стеклянные нити.

– Не здесь, – сказала девочка. Теперь она направляла его, подталкивала очень медленно, потому что он не котел выпускать ее голову из рук и настороженно вглядывался ей в лицо; так они двигались вперед, будто исполняли какие-то диковинные, ими самими сочиненные па; от открытой двери на балкон они прошли через всю кухню – казалось, он все время наступает ей на носки, и она, делая шаг, каждый раз как бы приподнимает его.

Потом она открыла кухонную дверь, медленно провела его по коридору и толкнула дверь в свою комнату.

– Здесь, – сказала она, – у меня в комнате. Только не там.

– Мирцова, – прошептал он.

– Почему ты меня так называешь? Моя фамилия Мирцов. Катарина Мирцов.

– Тебя все так зовут, иначе я не могу. Покажи это. – Он покраснел, потому что опять сказал «это», вместо того чтобы сказать «ее».

– Мне так жаль, – сказала она, – что для тебя это тяжкий грех.

– Я хочу это видеть, – сказал он.

– Никто… – сказала она, – ты никому не должен ничего рассказывать.

– Да.

– Даешь слово?

– Да… Но одному человеку я все же должен рассказать.

– Кому?

– Подумай сама, – сказал он тихо, – ты ведь знаешь…

Девочка прикусила губу; она все еще крепко стягивала на груди пальто; задумчиво посмотрев на него, она сказала:

– Ему ты, само собой, можешь рассказать, но больше никому.

– Да, да, – ответил он.