|
Вряд ли ей удастся забыть о том, как Паз у нее на глазах пристрелил человека, пусть даже этим поступком он, вероятно, спас ей жизнь. С другой стороны… есть воспоминание о его руках на ее теле, о мускулистом торсе, его контролируемой энергии, первозданной, но идеально сдерживаемой мощи. Она размышляет о простоте его жизни, наводящей на мысли о дзэн-буддизме, задумывается о том, сколько мужчин в ее жизни были занудами с идиотскими капризами и заморочками. Взять хотя бы Хови, который всегда требовал к завтраку особую разновидность джема, часто отсылал еду обратно на ресторанную кухню с особыми указаниями шеф-повару и постоянно толковал о винах и яхтах… хотя ему, конечно, ничего не стоило справиться с кроссвордом из «Таймс» менее чем за полчаса. А глаза Паза! Она никогда не видела у мужчины таких внимательных глаз, заинтересованных ею! Следом, однако, рождается виноватая мысль о том, что он черный и этим многое объясняется. Конечно, он пригласил ее три раза за одну неделю, хотя, возможно, встречи имели деловую подоплеку, а она навоображала себе невесть чего… а может, у нее просто крыша едет: это симптом ранней стадии эротомании, и кончится все тем, что она припаркуется у его дома и проколет шины автомобиля его настоящей подружки. Тут Лорна громко смеется, потому что если сходить с ума, то как раз сейчас, в самом подходящем месте. Многие из людей в запертой палате наверняка разговаривали бы с невидимыми собеседниками, если бы не находились под влиянием притупляющих сознание препаратов. Правда, не всех эти медикаменты повергают в созерцательный транс. К ней склоняется крупный белый мужчина с рыжеватыми волосами, торчащими пучками, словно у клоуна. Ему лет сорок, губы поджаты, на бледном лице выражение, выдающее параноидальный психоз. — Ты смеешься надо мной? — требовательно спрашивает он. — Вовсе нет, — отвечает она. — Я просто подумала кое о чем смешном. — Лжешь, — произносит он хриплым шепотом, но она проскальзывает мимо него и отмечает, что их контакт не укрылся от могучей Даррилы и Ферио, дежурного санитара. Они направляются к растрепанному здоровяку, но Лорну дальнейшее не занимает. Это в любом случае не ее проблема. Она замечает Эммилу: та сидит в одиночестве, в уголке, строча что-то в одной из своих школьных тетрадей. Когда Лорна здоровается с ней, она поднимает глаза, встрепенувшись, словно человек, не вполне отошедший от сна, узнает Лорну, и на ее лице появляется улыбка, как на иконе. — Я вижу, вы продолжаете писать. — Да. Это интересный процесс. Болезненный, но интересный. — Почему болезненный? Лорна пододвигает пластиковый стул и садится напротив нее. Она ловит себя на том, что ей страшновато: она так и не избавилась от воспоминания о прошлом видении перед обмороком пациентки, но надеется, что сегодня беседа будет носить сугубо психологический характер и ей удастся увести разговор от чреватых неприятностями тем. — Я возвращаюсь в прошлое, — поясняет Эммилу, — не просто вспоминаю, но переживаю заново, вижу многое прежними глазами. Жаль, что у меня нет писательского таланта, хотя он мне не нужен: не роман ведь пишу, а признание. Поэтому мне волей-неволей приходится опускать большую часть моих тогдашних чувств и переживаний, касающихся других людей. Ну и многое другое: атмосферу места и времени, анализ личностей, — то, что можно найти у Диккенса или Флобера. Боюсь, чтение получается весьма скучное, хотя мне пристало верить, что правда не может быть скучной, поскольку в ней есть нечто от Бога. Я закончила еще одну тетрадку. Хотите взять? Лорна берет предложенную тетрадь и говорит: — Я думаю, вам не стоит беспокоиться о том, как вы пишете. |
