— Вам не хочется спокойной и тихой жизни? — спросил он.

— Иногда мне кажется, что я хочу больше всего на свете именно этого!

— Такая жизнь, Генриетта, ждет вас в Айнсвике. Там вы могли бы быть счастливой. Даже… Даже, если вам нужно будет привыкнуть к моему присутствию. Что вы думаете об этом? Айнсвик вас ждет. Это — ваш дом навсегда.

Она медленно повернулась к нему.

— Эдвард, — сказала она очень тихо, — я очень, очень к вам привязана, поэтому мне так трудно продолжать говорить вам «нет».

— Значит, нет?

— Мне больно и трудно вам это говорить, но — нет!

— Вы и раньше говорили мне «нет», но я надеялся, что сегодня ответ может измениться. Еще я хочу спросить вас, Генриетта: вы сейчас были счастливы? Вы ведь не можете этого отрицать?

— Я была очень счастлива!

— Мы оба были счастливы, и вы, и я. Мы вспоминали Айнсвик, говорили о нем. Неужели вы не понимаете, что это значит?

— К сожалению, Эдвард, это значит, что только что мы жили в прошлом.

— В прошлом не было ничего плохого!

— Вы правы, но вернуться назад невозможно. После продолжительного молчания он спросил удивительно спокойно:

— Это правда, Генриетта, что вы не хотите выйти за меня замуж из-за Джона?

Она молчала, и он продолжал:

— Значит — правда! Если бы не было Джона, вы бы не противились.

Она сказала резко и твердо:

— Я не представляю себе мир без Джона! Поймите это!

— Если это так, то почему он не разведется и не женится на вас.

— Джон никогда не думал о разводе. А если бы он это сделал, не думаю, что у меня появилось бы желание выйти за него замуж. Речь не идет о… Речь совершенно не о том, о чем вы думаете!

После некоторого молчания он тихо произнес:

— Джон… Как много в этом мире Джонов!

— Напрасно вы так думаете, — живо возразила она. — Таких, как он, очень мало.

— Если это так, то чем лучше! Я просто высказал свое мнение. — Эдвард встал.

— Лучше будет, если мы вернемся.

Будут ли дети слушаться гувернантку? Она не пользуется у них большим авторитетом.

Поглощенная своими невзгодами, она нажала на педаль стартера — безуспешно. Нажала еще раз — опять осечка.

— Я думаю, Герда, — сказал Джон, — что автомобиль пойдет лучше, если ты включишь зажигание.

— Ну и дура же я!

Она быстро взглянула на Джона, опасаясь, как бы ее глупость не вызвала у него раздражения, и с большим облегчением убедилась, что он улыбается. Помилована. «В виде исключения, — подумала она: он так счастлив, что едет в „Долину“, что на мелочи не обращает внимания».

Машина тронулась с места, — может быть, излишне резко. Герда вернулась к недавнему разговору.

— Может быть, не надо было говорить при детях о своем отвращении к больным? Конечно, это была шутка, я понимаю, но дети, особенно Терри, понимают все так буквально.

— Наоборот, — возразил Джон. — Терри уже иногда реагирует как надо. Не то что Зена. В каком возрасте женщины, наконец, перестают жеманничать?

Герда тихо засмеялась, понимая, что Джон ее дразнит, но осталась при своем мнении.

— Мне все-таки кажется, Джон, что детям следует понять, что профессия врача требует преданности делу и самоотречения.

— О, господи! — простонал Джон.