Я плотнее задернул шторы и зажег свет. Дубовые панели, украшавшие стены, были сорваны, в кирпичной кладке темнел провал, похожий на взломанный тайник.

Старые письма, облигации, крупные купюры и фотографии шелестели под ногами, как осенняя листва, но грабителей не интересовали ни деньги, ни семейный архив.

Я поднял трубку телефона, чтобы вызвать милицию. Маша запоздало остановила мою руку:

— Не трогай! Телефон наверняка прослушивают…

— Откуда такие подозрения?

— В кино видела. Лучше скажи, зачем мы сюда приехали? Блестящая научная интуиция привела тебя на место погрома?

— Нет, Маша. Здесь я впервые увидел Анелию.

Маша едва заметно вздрогнула, и я осекся. Все же она была невестой Маркела, и может быть, даже любила его. Стоп, стоп! Сейчас я опять заведусь, и кони Люцифера порвут удила.

— Ты не так поняла, — поправился я, — я видел только ее снимок на глянцевой бумаге. Она совсем недавно позировала Маркелу. Мой брателко задумал проект для крупной алмазной компании. Для этого он выловил в мутной водичке ровно сто золотых рыбок и, присыпав драгоценностями, фотографировал для рекламы. Но откуда эта шельма узнала о перстне в трости, если даже Маркел еще не успел узнать об этом?

— Да, друг Арсений, видимо, ты столкнулся с матерой разведчицей.

Я довез Машу до метро. Дальше она запретила себя провожать.

Дневник факира оставался единственной ниточкой в моих руках, ведущей к перстню, и мне предстояло распутать этот клубок Ариадны.

«…В военном Свердловске не было раздельного обучения, и я крепко сдружился с Анастасией. Третьим в нашей неразлучной паре „цирковых“ был Оюшминальд Бровкин. Его странное имя было составным и расшифровывалось героически: „Отто Юльевич Шмидт на льдине“. До войны с немцами его звали Отто, но во время войны спешно переименовали в Юшу. Юшка был единственным отпрыском высокопоставленного тылового чина НКВД.

Я злился и ревновал, предчувствуя, что рано или поздно мы схлестнемся из-за Насти. А пока мы по очереди носили за ней коньки и связку книг. Настя слышала мои мысли, а я слышал ее, и мы беседовали безмолвно. Я забыл сказать, что в переполненном эвакуированными Свердловске, мы жили в маленьком путевом вагончике, из окна которого торчала труба буржуйки, но это было надежное и уютное жилье, и Настя часто заходила погреться в нашу „теплушку“, и как полагается, я не знал, чем развлечь и занять свою гостью.

„Давай возьмем перстень Вольфа! В нем живет маленький красный карлик, он знает прошлое и будущее. Он похож на китайского мандарина: раскосый, как лама Дацан. Он кривляется и грозит пальцем“.

Я был готов на любые безумства, лишь бы она верила мне. Это была смесь мальчишеского озорства и уже вполне мужское желание удивить и потрясти это таинственное создание с лилейной кожей и сапфировыми глазами.

Кинг запрещал мне трогать трость, но в тот вечер он где-то задержался. Я достал из тайника под вагонной полкой, служившей мне кроватью, посох Вольфа и вынул перстень. Я уже знал, как вызвать „дух камня“. Нужно было надеть перстень на левую руку, мысленно задать вопрос и прикрыть глаза. В ожидании ответа надо было дышать ровно, чтобы расслышать слабый голос камня и не „расплескать“ изображение.

Внутри камня родилось слабое свечение. Настя заглянула в мерцающую глубину, крупно вздрогнула и закрыла лицо ладонями:

— Нет, мне страшно, давай лучше спрячем его!

Внутри камня, как в алом аквариуме плавала спящая голова. Вокруг нее колыхались размытые космы, похожие на солнечные протуберанцы.

„Ты, кто живет в этом камне, покажи мою мать!“ — беззвучно приказал я.

Губы „мертвой головы“ страдальчески дрогнули, тяжелые веки приоткрылись, и мир вокруг меня окрасился кровью.