Сэр Фредерик хотел уж было незаметно удалиться, но передумал. С какой стати? Он так и стоял на нижней ступеньке, пока случайный взгляд леди Глории не упал на него. И он поразился бледности её лица.

Минуту назад сэр Фредерик думал, что она его увидит, значительно застывшим на ступеньке, и поспешит развеять его негодование. Но девушка не двинулась с места, а художник вызывающе сложил руки на груди. Кончилось всё тем, что молодой негоциант не устоял и сошёл со ступенек.

— Вы, очевидно, сэр Фредерик, — с отменной любезностью обратилась молодая леди к незнакомому ей человеку.

Эта вольность выдавала высокое происхождение. Ни одна из барышень в тех гостиных, где имел счастье порхать сэр Фредерик, не обратилась бы первой к незнакомому мужчине.

— Да, это я, — признался он, очарованный манерами благородной леди и поспешил оправдаться: — Мне сказали, что вы гуляете у озера, и я решил проведать вас.

— Знакомьтесь, это художник, месье Франциск.

Это было сказано с такой непринуждённостью, что сэру Фредерику показалось очень неудобным выдавать свою досаду. Ну что ж такого, нельзя же сидеть безмолвным столбом, когда тебя час за часом рисуют у мольберта. Двое молодых людей не могут не разговориться. Художник, наверно, много повидал и рассказывал ей о парижский артистической богеме. А девушка мало что видела в такой глуши и слушала с большим интересом. Обижаться на такое — значит показать себя неумным заезжим снобом, который слишком долго просидел вдали от современной цивилизации и теперь избыточной спесью компенсирует недостаток воспитания.

— Говард Фредерик Уоллес, — с лёгким поклоном, усвоенным в гостиных, представился жених.

— Франциск Медина, — без всякого поклона представился художник и протянул руку со следами краски.

4

Леди Глория была одета вся в чёрное. "Что за траур в этом доме?" — подумал Фредерик. Тем более, что на картине она была в цветном шёлковом платье. Только роскошные волосы украшали её тонкое лицо. Против обыкновения, она не забирала их вверх и не скалывала шпильками. Вся масса чёрных кудрей лежала свободно на плечах. Разительный контраст с ними представляли светло-серые глаза. Словно две льдинки в обрамлении ресниц. К обеду леди Глория переоделась в другое платье, в чёрный, тканный розами атлас. Видимо, царящие здесь нравы очень строги относительно одежды, и это платье закрывало шею. Художник не подумал переодеваться, зато сэр Фредерик поспешил принарядиться в новый костюм, который был очень хорошо сшит лондонским портным.

За обеденным столом присутствовал помимо пожилой леди Лауры ещё один господин. Это, как сказали Фредерику, библиотекарь, Годрик Сентон. И он не говорил ни слова по-английски и редкие свои слова произносил по-французски. Годрик сильно сутулился, и было отчего: через лоб и до подбородка его лицо рассекал безобразный шрам, и выпуклые рубцы, скрутившие кожу, говорили о том, что раны долго не заживали. Один угол рта был вздёрнут, другой плачевно обвисал. Плечи разные, руки искалечены, одна нога приволакивалась, а на спине рос горб. Одним словом, редкостный красавец. Чувствуется, досталось ему в какой-то переделке. Возраст бедняги казался неопределённым. Сэр Фредерик задавался себе вопросом: библиотекарю больше сорока или ещё нет и тридцати? И, наконец, сошёлся где-то посередине. Хотя Годрик и месье Франциск были соотечественники, они не перебросились и парой слов.