|
Русо смеялся над этим и объяснил мне, что это он убедил всех в этой ерунде специально, чтобы иметь возможность держать их в кулаке. Но Рома был уверен, что его жена была именно его возлюбленной. Он и тебе об этом говорил. Он наставлял тебя, как и Стана. Но… а если это так? Если всё то, что я чувствовал ранее и ощущаю сейчас, правда? Если я не сошёл с ума, и возлюбленные, действительно, существуют, тогда ты будешь чувствовать то же, что и я. Выходит, что ты будешь страдать, потому что я страдаю чаще, чем кажется. И моя боль станет твоей. Мои страхи станут твоими. А если это тебя сломает или меня? Если мы в нашем прошлом увидим то, что раньше никто из нас не замечал, и тогда это разрушит нас? Я просто не знаю, стоит ли всё это потери того, что у нас пока есть? И если вдруг мой разум кто то подчинит себе, тогда я могу подставить тебя, и ты умрёшь? Тебя убьют из за меня? Я не знаю. Понимаешь? Не знаю, нужно ли это делать. Не знаю. Мои видения не менялись всё это время, потому что я не отходил от плана. Но в наш план никогда не входил брачный союз с тобой, Флорина. А если этим мы всё испортим? Если подпишем себе смертный приговор? И если брачный союз не сработает? Если мы не сможем соединиться и открыть друг другу разумы? Тогда это докажет, что наши чувства нереальны, они ненастоящие, а выдуманные нами, потому что мы просто цепляемся друг за друга, как за спасение в этом мраке.
Приоткрываю рот от потока сомнений и вопросов Томаса. И если честно, то так обширно и глубоко я об этом не думала. – Можешь ли ты быть уверена в том, что мы не уничтожим столько вложенных нами трудов? Я нет. И если мы всё разрушим, то смерть Рома была бессмысленной. Страдания и боль тоже были бессмысленными. Да всё было просто пылью. Я не готов узнать правду, Флорина. Я боюсь узнать её, ведь сейчас всё более или менее стабильно, – добавляет он. – Я… боже, я не знаю, – шепчу. – Но я не хочу зацикливаться на определении возлюбленных. Вероятно, их нет, но в мире существует любовь, Томас. Да, она может быть не вечной, но она есть. И я точно знаю, что люблю тебя. Мне плевать, получится или нет, это не должно останавливать нас от… удовольствия. Разве нет? – Я не против удовольствия, Флорина. Я против того, чтобы всё разрушить, понимаешь? Если я увижу нечто плохое и ужасное после того, как мы это сделаем? Если я снова увижу, как ты умираешь… то не переживу, – Томас с горечью качает головой. – Я уже устал хоронить тебя. Ты не понимаешь, что это такое. В своих видениях я проживаю все эмоции, и они убийственны. Тебя словно постоянно разрывает на кусочки, но ты восстанавливаешься и опять ходишь по замкнутому кругу боли, отчаянной боли. Ты хочешь умереть и не можешь. Твой голос уже пропал от крика, которым ты пытаешься заглушить горе. И сейчас у меня передышка. Передышка, которую я боготворю. И я боюсь… боюсь опять пережить подобное. – Ты никогда не говорил, что это так реально, – бормочу я. – Это очень реально. Это настолько реально, что когда я возвращаюсь в настоящее, то не могу успокоиться ещё какое то время. Это касается всего, будь то видение смертельное или эротическое. Это живые видения. Поэтому я не могу. Я хочу, заверяю тебя, Флорина, это всё, чего я бы желал для себя. Но я не должен быть эгоистом. У меня есть возможность обыграть видения так, чтобы победить, и я не позволю своему эгоизму и любви к тебе, проиграть. Не могу. Прости меня. Я просто не могу. – Но… но как ты можешь быть уверен, что видения поменяются? Ведь ещё сутки назад они оставались приемлемыми и до сих пор приемлемы, Томас. Так почему ты думаешь, что они изменятся? – Потому что я совершил ошибку, – тихо признаётся он. – Их нет уже больше суток, и это странно. Они всегда есть. Всегда. Два три раза в день. Всегда есть. А больше суток их нет, поэтому у меня есть причины для опасений. – Какую ошибку ты совершил, Томас? – хмурюсь я. |
