Внутри магазинчик представлял собой настоящий лабиринт. Джербер проходил под целым рядом арок, разделявших залы со сводчатыми потолками, битком набитые предметами интерьера и декора. Из глубины доносилось тиканье часов с маятником.

Владелец показался из-за пьедестала розового мрамора, на котором стоял женский бюст из песчаника.

– Добрый день, – поздоровался он. – Чем я могу вам помочь?

Лет восьмидесяти, очень элегантный. Серый костюм с рисунком «гусиные лапки», карман с ненавязчивой белой строчкой и красный галстук. Очки в черепаховой оправе покоятся на белоснежной гриве волос. На мизинце перстень с маленьким рубином. В руках он держал коробочку с шеллаком и тряпку для полировки дерева.

Перед Джербером стоял человек, который рассказывал Эве истории о королях, рыцарях и замках. Который любил сладости, особенно карамельки. Который научил ее считать до десяти, а также читать некоторые слова. Который усаживал ее к себе на колени и пел для нее, когда они вместе слушали оперу по радио.

Человек, которого дочь считала умершим.

– Меня зовут Пьетро Джербер, – представился доктор. – Я детский психолог и сейчас занимаюсь вашей дочерью Эвой.

Владелец магазина ответил не сразу. Он поджал губы, выпрямился. Явная озабоченность во взгляде.

– Мою дочь зовут Клара, – поправил он.

Джербер подумал сперва, что произошла ошибка, это не тот человек.

Но антиквар добавил:

– Мать постоянно меняет ей имена.

Они устроились за красной ширмой, где у антиквара был личный кабинет. Уголок с двумя креслицами voyеuse, обитыми зеленой парчовой тканью и поставленными у игорного стола с инкрустациями, который теперь служил письменным. На стене Мадонна с Младенцем, работа мастера семнадцатого века. В глубине маленький буфет в неоклассическом стиле, на нем электрический чайник.

– Как там Клара? – первым делом спросил Гульельмо Онельи Кателани, включая лампу Тиффани из латуни и стекла.

Джербер хотел бы говорить откровенно, но боялся его расстроить.

– Я стараюсь ей помочь, – только и сказал он.

Очевидно, отец был в курсе проблем девочки.

– Я тоже пытался, – проговорил он с тоской. – Все усилия были тщетными.

– Почему вы отдалились от нее? – спросил психолог.

Тот уставился на него с оскорбленным видом:

– Вам так сказали?

Он был зол на Беатриче, это бросалось в глаза.

– Ваша бывшая жена говорила о ряде недоразумений, в частности о рисунке, – объяснил Джербер, имея в виду эпизод, когда Эва нарисовала портрет сестренки, которую ее отец потерял в раннем детстве; девочка ничего не знала о ней и никогда ее не видела.

– Опять эта история, – посетовал антиквар. – Не знаю, чего вам наговорила эта женщина, но я тогда не сбежал. Просто не поверил, что портрет нарисовала Клара.

– Я тоже, – поддержал его психолог. – Но Беатриче, похоже, уверена, что у вашей дочери особый дар.

– Мне известны все ее россказни, – сухо отметил Онельи Кателани. Он открыл дверцы буфета и вынул бутылку аквавита и два хрустальных бокала. – Меня исключили из жизни Клары, – пожаловался он.

Примерно то же самое Беатриче утверждала относительно себя, но приписывала решение самой девочке. Стало быть, один из родителей лжет. Однако этот человек, казалось, искренне переживает.

Гульельмо Онельи Кателани разлил спиртное по бокалам и продолжал:

– Беатриче было двадцать семь лет, когда мы познакомились, а мне почти семьдесят. Молодая, очень красивая; я и вообразить не мог, что она заинтересуется мною, тем более не думал, что в мои годы стану отцом.