– Да, – согласился Гюнтер. – Де Валера предлагал свои услуги Германии на тех же условиях. Но мы не хотели вмешиваться в национальный конфликт вроде ирландского.

«Буду делать с восторгом», – с неудовольствием повторил он про себя слова Сайма. В нацистской партии Германии тоже хватало людей, примерно так же говоривших о вещах, которыми им хотелось бы заняться. Такие люди всегда вызывали у него беспокойство – им не хватало дисциплины и сосредоточенности. Впрочем, Сайм выглядел вполне целеустремленным.

– Чем вы сейчас занимаетесь в Германии, раз никаких баламутов не осталось?

– О, такие всегда найдутся. Я занят, Уильям, розыском евреев и людей, которые их укрывают. Их осталось очень мало. Сколько-то есть в Польше.

– Выходит, есть еще возможность для действий?

– Действие – это не то, к чему я стремлюсь, – важно заявил Гюнтер. – Мы стараемся сделать Европу безопасной для следующих поколений, Уильям, избавить ее от еврейско-большевистской раковой опухоли. Нам следует проявлять серьезность, предельную серьезность.

Сайм не ответил, и Гюнтер сообразил, что его слова прозвучали очень высокопарно. С минуту висела тишина, потом немец спросил:

– У вас в Лондоне есть семья?

– Ничего, что стоило бы принимать в расчет. Я был помолвлен пару лет назад, но девушка отказалась. Сказала, что у меня есть время только на работу и чернорубашечников, а на нее не остается.

Гюнтер грустно улыбнулся:

– От меня ушла жена по той же причине. Увезла моего сына в Крым.

– Мне жаль. – Сайм с сочувствием посмотрел на него. – Это жестоко.

– Женщинам не понять, какой груз ответственности приходится нести мужчинам в наши дни.

– Тут вы правы. Героическое поколение, да?

– Поколение, которое обязано принести в жертву все.

Гюнтер смотрел в окно. Пошел мокрый, льдистый снег.

Доктор Уилсон сидел за столом, сплетя пальцы, и неодобрительно смотрел на двух полицейских. Когда они подъезжали по мокрому снегу к психиатрической лечебнице, Гюнтера впечатлили аккуратные садики и величественный фасад, но, оказавшись внутри, он пришел в ужас: переполненные отделения, ничего не выражавшие или безумные лица. И порадовался, что в Германии такого больше нет.

Их проводили в кабинет доктора Уилсона. Сайм представил себя как инспектора особой службы, а Гюнтера как своего сержанта. Пухлый маленький мозгоправ небрежно указал им на кресла, а сам уселся за стол с важным, но одновременно обеспокоенным видом.

– Мне кажется невероятным, чтобы доктор Манкастер мог быть вовлечен в политическую деятельность, – сказал он.

– К ней зачастую бывают причастны именно те, сэр, на кого меньше всего подумаешь, – ответил Сайм с кривой усмешкой.

– Вы не понимаете. – Уилсон еще сильнее насупил брови. – Он всего боится, ищет спасения в тишине и рутине. И я не хочу, чтобы эту рутину нарушили.

Уилсон сосредоточил внимание на Сайме, а на Гюнтера почти не глядел, явно считая его заурядным пожилым служакой, на что и рассчитывал немец.

– Я попросил бы вас обращаться с доктором Манкастером осторожно, – продолжил Уилсон. – Если вы спровоцируете новую вспышку, я снимаю с себя ответственность. В прошлый раз, как известно, серьезно пострадал один человек.

– Я буду обращаться с ним ласково, обещаю, – стал увещевать его Сайм. – Мне лишь хочется составить впечатление о нем. Скажу ему, что недавно назначен в округ, принял его дело и поэтому намерен поговорить с ним. Вполне вероятно, что вы правы: пациент не вовлечен в политику и нет нужды прямо спрашивать его об этом. Нам просто хочется распутать все узелки.