— В августе будет четыре года. У нас дочка Эми. — Он открыл дверцу.

Грейс закинула костыли в машину и взгромоздилась на сиденье. Достав из бардачка пачку «Ньюпорт лайте», она выбила сигарету, закурила и уголком рта выпустила струйку дыма в сторону от Кэмпбелла.

— Вот и езжайте к ним. — Она взглянула на сыщика. — Домой. Не лезьте в это дело.

— Сначала найду Эрнеста Ситона. — Кэмпбелл пригнулся к окну. — Я хочу спросить его об убийстве Софи Листер и Сам Меткаф. Если передумаете, позвоните — мои телефоны у вас есть.

Старуха снова затянулась.

— Не надо было говорить с вами вообще.

— Иначе еще кто-нибудь пострадает. Может, он вас послушает.

Старуха смотрела перед собой; потом носом выпустила дым и помахала рукой, разгоняя его. Ее лицо, наполовину освещенное солнцем, отливало нездоровым блеском. Зажав в губах сигарету, она повернула ключ зажигания и, не глядя на Кэмпбелла, глухо проговорила:

— Он не знает.

51

Думая о ланче, инспектор Морелли топтался посреди пустой гостиной в квартире Сам Меткаф. Третий день он сидел на диете и теперь мечтал о бифштексе по-флорентийски и салате, какие подавали в его любимом семейном ресторанчике неподалеку от Порта-Романа. Задача избегать углеводов осложнялась тем, что он еще не оповестил Марию о своем желании сбросить вес.

По обнародовании новости его ждал прищур темных глаз.

Инспектор сам не знал, зачем он здесь. Случайно оказавшись в Олтрарно, он проезжал мимо квартиры Сам и решил еще разок ее осмотреть. Узнаю, когда что-нибудь найду, сказал себе Морелли, открывая окно, чтобы немного проветрить душную комнату.

Значит, молодая американка, которую впервые он увидел в Линце на столе морга, большую часть своей взрослой жизни называла домом вот эту дыру. Ее вещи отправили на прошлой неделе. Оставшаяся рухлядь принадлежала хозяину квартиры. Будто и не было человека на свете. Чтобы уловить печаль, витающую в трех пустых комнатах, надо знать историю бывшей жилицы, думал Морелли. В воскресенье сюда въедет новый постоялец.

Инспектор вспомнил мучительный телефонный разговор с родителями погибшей. Необходимость извещать родственников его коллеги считали самым паршивым, что есть в полицейской службе, к чему нельзя привыкнуть. Морелли же полагал, что разговор с теми, кто знал и любил жертву, очень помогает в работе. Он рассчитывал сообщить семье Меткаф об успехах в расследовании, однако отчет австрийских экспертов не обнадеживал.

Непостижимо, но убийца оставил вагон чистым, как и грот «Дома Нардини». Ни намека на следы. Подонка, натворившего дел в поезде, венская пресса окрестила «мастером смерти» — метко, но что толку?

Морелли прошел в туалет. Он заглянул под старомодную ванну на медных лапах и в шкафчик для лекарств; затем пошарил за сливным бачком, снял крышку и спустил воду. Его люди уже обыскали всю квартиру. Вряд ли они что пропустили.

Инспектор нахмурился своему отражению в зеркальной дверце шкафчика и, предаваясь грезам о чешке Гретхен, ополоснул руки и лицо. По телефону его пассия предложила устроить романтический уик-энд в Париже. Идея-то неплохая. Вот только как связать поездку со службой? Кстати, есть отличный повод для зарубежной командировки: нужно переговорить с Лорой Листер. Поведение в Париже ее муженька — большой знак вопроса.

Морелли побрел на кухню и сел за стол, прислушиваясь к тиканью часов над плитой. Настроение было поганое. С гибели Меткаф прошла неделя, а у него ни единой зацепки. Подозрение, что Эд Листер крутит с бабой вдвое моложе себя, вряд ли можно считать подвижкой в деле. Инспектор откинулся на стуле, размышляя об уроне, какой понесло семейство Листеров; что-то подсказывало: разгадка всей этой истории связана с их дочерью.