Гудки прервались, я нажал кнопку повтора.

Потом тяжело опустился в кресло и закурил. Я старался уверить себя, что все это понарошку — фантазия, игра воображения. Однако текст сильно превосходил сравнительно невинные действия пары в окне. Титры на экране вызывали все большее омерзение, и я вдруг с ужасом понял: они передают то, что происходит сейчас, вживую, на моих глазах.

Они превращали меня в соучастника действия.

Телефон Сам вновь отозвался гудками.

Ну же, ответь, вслух просил я, ты должна ответить.

с: хочу видеть твое лицо, повернись ко мне с: не смей отворачиваться… смотри на меня, сука к: что ты делаешь… не надо… мне больно!

с: мяхкая белая шея, ммммм, ох ты, буто лебединая… она и впрямь пре лесть… чу ешь ее страах? на, отведай его…

с: сжимаю твое горло… смотр в глаза к: прошу, хватит… я не могу дышать с: небесные врата… отворены… отведай… слов в железной шелухе к: НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА… БОЖЕ! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ… НЕ НАДО

Телефон Сам ответил.

Сквозь шум поезда я расслышал глухие звуки борьбы, перемежаемые задавленным скулящим визгом, от которого бросало в дрожь. Я опоздал.

Резкий удар, затем шорох и отвратительный булькающий звук, похожий на хлюпанье стоматологического слюноотсоса. Потом все стихло.

Он ее душил, душил насмерть.

Я заорал в телефон… Не помню, что я кричал, не знаю, слышал ли кто меня. Казалось, нечто драгоценное выскальзывает из рук, а я не могу ничего сделать, чтобы не дать ему упасть и разбиться на тысячу кусков.

Связь прервалась, а я все вопил. Помню, я подумал: вот так, наверное, это было с Софи.

Зазвонил гостиничный телефон. Не представляясь, Морелли сообщил, что австрийские полицейские встретят поезд, через две минуты прибывающий в Линц. Я уже знал, что их ждет, но ничего не сказал.

Еще надеялся: вдруг поспеют вовремя.

В глазах мутилось, Сам теряла сознание. Казалось, поезд притормаживает. Городские огни за окном вспыхивали все реже, словно тоже останавливались, подъезжая к станции.

Потом они исчезли, и медленно сгустился мрак.

В последний миг возникла яркая объемная картинка из детства: ей семь лет, она на солнечной веранде их летнего дома на озере Мичиган… рядом мама и папа… на плече устроился мистер Синяя Птица… все хорошо…

Несомненно, это мгновенье наивысшей свободы.

На экране женщина нежно поцеловала любовника и отошла от окна. Перегнувшись через подоконник, мужчина посмотрел в ночное небо, словно любуясь звездами, правдоподобно зевнул и закрыл ставни. Раут закончился.

Через секунду свет в спальне погас.

Вновь тихо заиграло смолкшее пианино, аккомпанируя женскому голосу, который на немецком пел «Колыбельную» Брамса: Guten Abend, Gute Nacht.

Распахнулась парадная дверь темного дома.

Я дважды по ней щелкнул и тотчас оказался в гостиной из альбома Софи, где два кресла стоят перед маленьким телевизором. Сейчас вместо сцены из «Завтрака у Тиффани» на экране ожил интерьер купе.

Меня заворожила дерганая зернистая картинка, в которой то и дело пропадал фокус — камера панорамировала с верхней полки на нижнюю. Затем под навязчивые звуки второй части колыбельной она медленно отъехала и показала распростертое на полу тело Сам.

Она была одета, голова ее завалилась на плечо, обнаженная рука тянулась к мобильнику, который в нескольких дюймах лежал под лесенкой.

Morgen frith, wenn Gott will, wirst du meder geweckt.

В этом слышалась намеренная издевка. «Утром ты вновь проснешься, если того пожелает Господь…» — пел ангельский голос; он то взлетал, то снижался, а камера наехала на остекленевший глаз и вывалившийся язык, затем опустилась к темному пятну на юбке.