— Она считает, это родной дом художника.

— Гринсайд? Представляю, что сказала бы Лора.

— Но это не важно… с диагностической точки зрения.

— Васе психиатр. Видимо, она пошла по твоей линии: мол, через рисунки Софи пыталась выразить то, о чем не могла говорить в реальной жизни.

— Что-то вроде того. — Уилл заерзал. — Элна тоже отметила сильное ощущение мрачной подавленности. Говорит, оно прямо выпрыгнуло с листа. И еще страх.

— Страх перед чем? Кажется, ты сказал, что она не ощутила внешней угрозы.

— Она говорит, угроза исходит изнутри.

— Изнутри дома?

— Слушай, я не буду прибегать к профессиональному жаргону. — Уилл взглянул на меня поверх очков. — Тебе это не понравится на любом языке. Элна считает, что побудительным мотивом художника стали сложные отношения с отцом. Угнетатель он. Софи боялась… тебя.

Я глубоко вздохнул, уставившись на шурина. Потом расхохотался:

— Да пошел ты!

— Да знаю, знаю, что ты скажешь…

— Нет, не знаешь. — Пока еще я смеялся. — Не могу поверить, что хоть на секунду ты воспринял эту муру серьезно. — Я покачал головой. — Ты вправду считаешь, что я подавлял Софи? Побойся Бога, Уилл, мою дочь, твою племянницу задушил какой-то безумец, а эта баба рассуждает об отцовых комплексах!

— Я не сказал, что согласен с ней. Но я должен уважать мнение врача. Может, тебе стоит задуматься.

— О чем задуматься? Ты знаешь, как мы были близки с Софи… знаешь, как сильно я любил ее. Да, наверное, я не был идеальным отцом. Я часто отлучался и не уделял ей достаточно внимания, но у нас были здоровые любящие отношения. Не хочу даже обсуждать эту дичь, будто она меня боялась.

Я залпом опрокинул «Гленливет», за который теперь был благодарен. Уилл поднял руки:

— Слушай, я уверен, что ты прав и ничто не подтверждает версию Элны. Но можно понять, отчего у нее возникла эта идея. Тень над домом, фокусы с масштабом в духе «Алисы в стране чудес», фигура в кресле, которая пялится в ящик.

— Не помню никакой фигуры в кресле.

Уилл достал из конверта молескиновый альбом и, пролистав страницы, нашел рисунок: мрачная гостиная, на экране телевизора застыла сцена из «Завтрака у Тиф-фани», два пустых кресла… Но теперь в одном кто-то сидел.

Совсем как в ночь сетевой трансляции.

— Что за черт!

Я повернул к себе альбом. Видны лишь затылок и рука на подлокотнике. Все как в том виртуальном доме, но здесь я был узнаваемей: сухопарая и несколько зловещая фигура наблюдала, как Пеппард и Хепберн милуются под дождем.

Любимый фильм Софи. Уилл молчал, но я чувствовал его взгляд.

На секунду показалось, что я обессилел. Я потрогал рисунок, пристально вглядываясь в линии и штриховку, местами густую, как на гравюре. Я хотел удостовериться, что это не подделка, что фигуру не дорисовали позже.

До сих пор не понимаю, отчего прежде кресла казались пустыми.

От «Экспресс-пиццы» на южной стороне Ноттинг-Хилл-Гейт до парадной двери нашего дома в тупике Холланд-Парк-авеню триста семьдесят пять ярдов. Когда Софи и Джордж были маленькие, я водил их гулять, и мы придумали игру — на обратном пути считать шаги. Бессмысленное число засело в моей голове.

Из ресторана мы с Уиллом ушли в двенадцатом часу. Сначала мы отправились в другую пивнушку, потом вместе перекусили и, естественно, набрались. Я затолкал шурина в такси, а сам решил пройтись пешком, чтобы освежиться.