— Фирменная упаковка в точности соответствует платью, найденному в поезде, — не смолкал Лучча. — Первоначально платье купила Сам Меткаф, а тем вечером Макчадо обменял его на меньший размер…

— Да плюнь ты на это! Его грохнули не ради педрильного платья или мобильника.

Юный детектив пожал плечами:

— Гомосексуальная подоплека вполне вероятна. Еще вы говорили, что возможный мотив — каннибализм.

Морелли застонал. Утром он встречался с американским консулом — зоной, свободной от юмора, — по имени Эйвис Чане, которая желала знать, что делает квестура для розыска убийц Сам Меткаф и Джимми Макчадо. Инспектор объяснил: делу придано первостепенное значение, но сейчас начальная стадия расследования, и пока еще нет заключений аналитиков убойного отдела, австрийской полиции и так далее. Доктор Чане ясно дала понять, что все это ее не впечатлило.

День пошел наперекосяк, голова раскалывалась.

Недавно позвонил комиссар Пизани и сообщил о взбучке, которую он получил от своих начальников в министерстве внутренних дел. «Наверху озабочены, — сказал комиссар. — Открытие сезона охоты на американцев не способствует туризму, любезный». Значит, об англичанке Софи Листер уже забыли.

Подмывало сказать, что во Флоренции и так полчища туристов, невредно бы их маленько разбавить. Но Морелли смолчал. Комиссар спросил, не считает ли он, что это дело рук серийного убийцы. Вслух никто не говорил, но призрак доморощенного «флорентийского монстра», который в семидесятых и восьмидесятых терроризировал город, до сих пор витал в памяти полицейских, а равно политиков. Прибыльным аттракционом мог бы стать вымышленный Ганнибал Лектер, но никак не всамделишный убийца, вызывающий подлинный страх, сродни ядовитому туману над атоллом Арно. Морелли ответил, что в рамках этого дела больше убийств не предвидит — по крайней мере во Флоренции.

— Думаю, версию педрильского людоедства можно отбросить, Лучча. Что еще?

— Наш педик-воришка Джанни Арканджели мог видеть убийцу, когда в субботу вечером следил за домом. По его словам, во дворе Джимми Макчадо с кем-то разговаривал, но описать того человека он не может, поскольку наблюдал издали, чтобы его не заметили. Английского Джанни не знает, но утверждает, что оба говорили по-американски.

— Все это есть в рапорте, — вздохнул Морелли. — Расскажи, чего я не знаю.

— Думаете, убийца рассчитывал найти в портфеле ноутбук Сам Меткаф?

Морелли кивнул:

— Безусловно.

— А когда его там не оказалось?

— Он решил все равно заморозить Макчадо.

— Опять шутите? — Лучча хитро ухмыльнулся. — Почему же он взял платье, а потом оставил его в поезде?

— Далось тебе это блядское платье! — рассмеялся Морелли.

Сначала он не понимал, с какого ляду изнеженный юный ассистент, обладатель длинных волос, модных очков и изящных манер (Лучча был из семьи старых флорентийских аристократов) возжелал стать полицейским. Но Франкобальди оказался умнее и приятнее в общении большинства коллег. Если временами Морелли был с ним жестковат, то лишь для его же блага.

— Вы сами говорили, что убийца всегда оставляет какие-то следы и что-то уносит с места преступления… Извольте, инспектор. — Лучча подтолкнул факс от парижской полиции.

— Будь любезен, скажи Терезе, чтоб принесла кофе. — Морелли пробежал взглядом бумагу. — Почему сразу не доложили?

— Понятия не имею. — Лучча пожал плечами и вышел.

Факс инспектора Тушанжа касался давешней парижской поездки Эда Листера. Взгляд споткнулся на сообщении, что в среду объект около часа провел в Высшей национальной консерватории, выясняя пригодность своей крестницы к обучению на фортепьянном отделении.