На балкон жена вроде не собиралась, но я бы всегда успел щелкнуть по кнопке и свернуть диалоговое окно. Скрывать мне было нечего, но объясняться насчет Озорницы не хотелось.

пр: извини, надо идти, когда снова объявишься оз: не знаю, пожалуй, не скоро пр: звучит зловеще, я люблю наш треп оз: отвыкай, мистер пр: как это понимать?

оз: надо смотаться в столицу пр: вон как, зачем оз: повидать друга, меня не будет пару недель

Я загасил сигарету. Под звуки Моцарта я сощурился на кипарисовую аллею, меж оливковых рощ сбегавшую с холма, и представил мою собеседницу у окна ее бруклинской квартирки на другом конце света.

оз: он просто друг, женат, двое детей пр: да ладно… не сидеть же взаперти оз: эй, не то подумал пр: разве я сказал, о чем подумал, я сам буду сильно занят оз: что ж… не смею задерживать пр: удачной поездки оз: угу… пора бежать

Вдогонку я еще что-то печатал, но Джелена ушла. Желтая иконка погасла.

В Сети мы болтали уже давно, все было невинно и открыто, но, как ни странно, меня вдруг ощутимо кольнула обида и даже ревность. Чепуха, конечно. Покрутив страницу, я перечитал кусок о поездке к «другу» в Вашингтон. И чего это меня так задело?

Я немного подождал — вдруг она еще вернется — и вышел из Сети. С балкона открывался знакомый вид Флоренции: крыши, башни, купола в патине и главенствующая громада розового купола Брунеллески — его репродукция навеки пришпилена в моем лондонском офисе. Открытка, которой Софи поздравила меня с днем рождения, пришла через неделю после известия о ее смерти.

Весть застигла меня посреди крупнейшей в моей жизни сделки — удалось загарпунить австралийское золотопромышленное предприятие. Мы только что подписали бумаги и вошли в стадию рукопожатий, когда меня позвали к телефону. Все еще ликуя, я еле расслышал невнятную фразу «на линии Флоренция…», но тотчас нутром понял: что-то с Софи.

Все худшие опасения кажутся ложными, пока не облечены в слова. Помню, от трубки пахло духами «Джой», какими пользуется Лора. На долю секунды утешительно знакомый запах подал надежду: все хорошо. А затем я услышал подтверждение своим страхам, и все мгновения моего триумфа (или провала) превратились в прах, в ничто. Навеки.

Я подошел к перилам и посмотрел на ландшафт, стараясь не обращать внимания на возникшую тревогу, схожую с дурным предчувствием. Не знаю, что ее навеяло: то ли мысли о Софи, то ли желание скорее получить весточку от Озорницы, то ли беспокойство, что завтрашняя встреча с Сам Меткаф обернется очередным тупиком. И тут я почувствовал на себе чей-то взгляд.

Из сада наша лоджия не видна, но за старыми железными воротами, что выходят на Вьяле Галилео Галилей, я разглядел неподвижную фигуру: человек стоял в конце кипарисовой аллеи и смотрел на дом.

Я чуть не сшиб пиво, когда резко обернулся к Лоре, вышедшей на балкон. Потом я что-то сказал, она улыбнулась. Я вновь посмотрел на подножье холма, но там уже никого не было.

4

Перед последним пролетом Сам Меткаф остановилась и, перегнувшись через перила, посмотрела на верхнюю площадку, маячившую сквозь балясины. К этой предосторожности она прибегала с тех пор, как однажды, возвращаясь с вечеринки, на лестнице обнаружила поджидавшего ее незнакомца. Считай, тогда повезло — он хотел лишь денег. В кармане джинсов Сам нащупала ключ.

Не входя в квартиру, она широко распахнула дверь, удостоверяясь, что в прихожей или кухне никто не затаился. Затем опасливо прислушалась, стараясь сквозь грохотавшую музыку уловить какой-нибудь посторонний шум.

Этажом ниже в квартире иранцев во всю мощь наяривала Шерил Кроу — «Все, чего я хочу». Ну хоть ясно, что не одна в доме.