— Не считая мальчика.

— Да, конечно. Эрни. — Доктор помолчал. — Вот потому-то вы здесь.

— Каким же надо быть человеком, чтобы так обойтись с собственным ребенком?

— Знаете, мистер Армур, историю не замалчивали, однако широкой огласки избегали. Боялись, что прискачут нью-йоркские репортеры, но, к счастью, обошлось. Норфолк — не то место, где купаются в скандальной славе.

— Конечно, я понимаю. Меня интересует только мальчик.

Доктору было легче разговаривать, опустив голову. Но он сделал над собой усилие и пристроил подбородок на руку, чтобы видеть глаза собеседника.

— Вас позвали на место происшествия? — спросил Кэмпбелл.

— То есть как врача? Нет, мои услуги не понадобились. Во всяком случае, тогда. Бабушка Нэнси — миссис Калверт, мать Джун Ситон, — привела ко мне мальчика месяца через два после трагедии. Когда-то я лечил ее мужа от депрессии, и она хотела знать мое мнение. Нэнси возила внука в Нью-Йорк на консультацию к известному детскому психологу. Там ей сказали, что мальчик получил сильнейшую психическую травму и вдобавок есть подозрение на шизофрению.

— Еще бы — пройти через такое и не свихнуться!

— Вообще-то, детская психика весьма эластична. Я осмотрел мальчика. Пожалуй, он был слегка замкнут, но довольно уравновешен, если учесть все произошедшее. Он приходил ко мне раза три-четыре. Мы с ним сидели вон там, в моей летней приемной.

Доктор показал на переоборудованный амбар — покосившуюся дощатую халупу с окнами под крышей, смотревшими на пруд и заросший сад. Делать выводы было рано, но Кэмпбелл почти не сомневался: именно здесь все началось. Вот она — эмоциональная пустошь, где возник Страж.

— Я хорошо помню тот момент, когда стало ясно, что Эрнест не болен, а просто иной. Фоном звучал Моцарт, но мальчик попросил выключить музыку. Я заинтересовался и спросил почему. Она невкусная, ответил он. Будто муха во рту.

— Я тоже не большой поклонник Моцарта, но это уж… чересчур круто.

Стилуэлл усмехнулся:

— И мне так показалось.

— Но вы поняли, что это означает.

— Были и другие признаки. Я попросил его что-нибудь нарисовать. Один рисунок я не мог разгадать, и он объяснил, что это стрекот вертолета. Мы взяли алфавит, и мальчик тотчас назвал цвет каждой буквы.

— Значит, вы не согласились с диагнозом психолога?

— Я сказал миссис Калверт, что нахожу у мальчика синестезию, которая, видимо, резко проявилась после травмы, но бабка отмахнулась — дескать, он всегда был фантазером. Еще недолго она держала его у себя, но это было ей не под силу. Бабка сплавила мальчика под присмотр кузины — куда-то на запад, кажется, в Вайоминг. Назад он уже не вернулся.

— Бабушка жива? — спросил Кэмпбелл.

— Два года назад умерла в Нью-Йорке.

— А про кузину что-нибудь известно? Может, есть другие родственники или друзья семьи, которые знают, что с ним стало?

Стилуэлл покачал головой. В разговоре сыщик подался вперед, ловя временами чуть слышную старческую речь, теперь же откинулся на стуле.

В возникшем молчании неловкости не ощущалось, его заполнило мирное убаюкивающее жужжанье сада. Кэмпбелл уже собрался зайти с другого конца, но Стилуэлл вдруг тихо произнес:

— Не делайте резких движений, мистер Армур.

Он пристально смотрел за спину сыщика.

— У нас гость. Повернитесь, только очень медленно. Слева от вас куст гортензии. Среди верхних веток сидит колибри. Радужно-зеленый, с черной окантовкой на горлышке, видите?

Кэмпбелл неохотно выполнил наставления.

— Ага, вижу.