|
Вы настоящий и мужественный. Повезло тому, кому вы служите. Сдаюсь более сильному!» И замолчала, склонив голову. Мне в тот момент провалиться захотелось. Собрался я, крепя сердце, и отбросил с души накатившую волну лирики. Взял под арест ее и повел в спецмашину. Как только кавалькада отчалила в сторону Лубянки, я прямиком в Кремль. В дверях бросил Людмиле, мол, Людочка, приготовь-ка нам чаю, разговор у нас с твоим мужем серьезный будет. Она меня уважала очень: кинулась выполнять. А я тем временем говорю Владимиру Владимировичу – он, как раз только что вернулся – Володя, мол, надо отпускать шпионшу. Я тебе верой и правдой служил, пойди и ты мне навстречу. А он, как зашумит, как засверкает глазами, дескать, с ума сошел, государственного преступника – да на волю. И слышать не хочу. Тогда я кулаком по столу грох – увольняй, подаю в отставку. А он мне: – Что значит в отставку? А я: – То и значит. Судьбу свою встретил… Понял он, что уперся его ветеран контрразведки, и говорит: – Выпустить я ее не выпущу, зато тебя в шею. Президента на бабу променял, подлец! Но просто так ты не исчезнешь: слишком много информации в твоей голове. Ее для начала удалить надо в спецлаборатории, а уж потом катись на все четыре стороны… Вот таким образом я и оказался на улице, но ни о чем не жалею, так как встретил очень хороших людей.
Все одиннадцать членов общины одновременно шумно выдохнули. – Макс, а ты фотокарточку-то деда покажи новеньким: пусть дух у них захватит. Максим Леонидович благоговейно запустил руку за отворот телогрейки и выудил фото. Кондаков взглянул и чуть было не поперхнулся от такого поворота: на карточке в немецкой форме штандартенфюрера был известный актер Вячеслав Тихонов. – Во видали: дед-то у него сам Штирлиц, – бухнул низкий мужской голос из темноты. – Давайте – за деда. – Максим Леонидович плеснул по пластиковым стаканам водки: – Было мне у кого учиться. Под счастливой звездой родился я все же, грех на судьбу-то роптать. – Ой-ой, мне капельку совсем, – зажурчала слюнявым ртом Лилия Ивановна, поправляя копну спутанных седых волос и уже обращаясь к соседу: – Вот ведь как в жизни бывает, Филипп Васильевич, встретишь свою любовь, а она трагической окажется. Вы истинный герой, Максим Леонидович, мы все восхищаемся вами. Во имя самого святого вы оказались на кресте, на задворках жизни. Каким бы ни был Иисус из Назарета, вы ни в чем не уступаете, а, может, и превосходите его. За вас, наша звезда! Горите, как можно дольше во мраке потребительской и эгоистичной жизни, даря надежду на спасение тем, кто еще имеет в затаенных уголках души божественный свет и огонь. Я пью до дна! Община разом опрокинула стаканы, словно махнув лоскутами белого флага, и выдохнула аппетитно и смачно. Захрустели маринованные огурчики, замелькали кружочки колбасы в отсветах костра. Грязные руки мужчин и женщин сновали над разложенной едой, иногда отпихивая друг друга, иногда царапаясь. Минут десять ели сосредоточенно и молча. В темноте раздавалось только чавканье и приступы икоты. Первым заговорил бугор Фикса: – Предлагаю поставить на голосование: быть или не быть в нашей общине деду Филиппу и Мустафе Узбекскому. – Быть! – разом вздрогнула община. – Живите! – по-хозяйски повел ладонью Фикса. – Ну, мы тогда пойдем устраиваться, – сказал, вставая, Филипп Васильевич. – А еще рассказы послушать? – донеслось из ночного мрака. – Не сегодня. Люди с дороги, а вы – рассказы послушать, – заступился Фикса, и налил себе еще полстакана. – Всэм спакойнай ночи ы прыатных снов. – Какой вежливый. Спасибо, Мустафа. И тебе того же, – ответил бугор. |
