- "Семь углов" я не видел, а вот аптек в городе явно прибавилось...

- Прачечные. Отмывка денег.

- Так ведь и дед аптеку открыл.

- В ней и цены более или менее божеские. Он ведь известный филантроп. Но открыл он ее, я думаю, для себя и своей семьи. Из этой аптеки к нам то и дело коробки привозят. Я таблеток не глотаю, Нила - так та вообще лечится, как Сталин: три капли йода на стакан воды - ото всех болезней. Ты спишь?

- Не обращай внимания. С закрытыми глазами слушать удобнее.

- В Шатове мне делать просто нечего. Ты ж вот сюда никогда не мечтал вернуться? На кой хер тебе дом родной? Все эти домишки, заборы, безродные собаки... Никакими воспоминаниями детства не заманишь... Байрон!

- Я не сплю. - Погладил ее по плечу. - Спелее лилий, жарче снега и милее агнца... Это о тебе, принцесса.

- Жарче снега...

- Гонгоризм какой-то.

- Все равно хорошо. Я тебя хотела попросить... нет, ты повернись ко мне, я тебе покажу, чего я хочу... Дай-ка руку. Сюда... да... и сюда...

После ее ухода Байрон долго лежал неподвижно. В доме было тихо, как на дне ада. Даже шороха Люциферовых крыльев не слышно. Каждый заперт в своем Коците. Лишь дождь - опять дождь - стучит по крыше. В дождь сигнализация не работает. Однако на этот раз, если верить акту, который предъявил ему прокурор, она работала. А значит...

Он вылез из-под одеяла, быстро оделся, вздрагивая от холода (принцесса ушла галереей, оставив дверь открытой), и только тогда посмотрел на часы. Начало третьего. Мать там, внизу, небось замерзла. Или уснула под пледом.

Он вылил остатки рома в стакан, выпил и закурил. Пальцы подрагивали, но, похоже, это лишь преамбула к синдрому Корсакова. С ним бывало и такое, что пуговицы на рубашке не мог застегнуть. А вскоре что-нибудь или кто-нибудь сигнализировали о настоящей опасности. Однажды в метро, когда он возвращался навеселе после свидания с Артемом и Аршавиром, его на эскалаторе окликнул старик: "Борис! Какими судьбами!" И раньше случалось, что его с кем-то путали, он не обижался: не кинозвезда. Но всякий раз ему быстро удавалось разубедить собеседника. Тем же вечером, когда его окликнул старик, он - почему? из пьяного куража? - решил выяснить, как далеко может зайти идентификация личности. Он дождался старика внизу и молча, с чувством обнял его. "Ну вот, - забормотал растроганный старик, - я всегда говорил: когда Боря под кайфом, он самый человечный человек... Вспомнил Ильича, вспомнил! А Верочку? Она ведь ждет... который месяц ждет... Ты сейчас как? Может, заглянешь? Дернем по маленькой, покурим". Следуя за стариком, он проехал несколько остановок в метро, вышли на "Царицыно", заглянули в магазин. "Я сам, сам! - остановил он старика, полезшего было в карман. - Пузырек ноль семь и колбаски. Хлеб-то есть?" Его голос совершенно не смутил старика. От магазина до дома они шли пешком с полчаса. Подъезд, пропахший кошками и мочой. Дверь квартиры, обитая драным дерматином. "Зайди к ней, поздоровайся, - предложил старик в передней. - А я пока огурчики с балкона принесу. Холодильник опять сломался". В комнате горел ночник. На узкой кровати лежала молодая женщина, укрытая тонким одеялом. "Верочка, здравствуй, - негромко проговорил Байрон. - Вот и я". Это был последний рубеж, но и его он преодолел с пугающей легкостью. Женщина с улыбкой протянула ему обе руки. Замычала от радости, и он тотчас сообразил по характерному звуку, что она немая. Может, и глухая. Но ведь не слепая же. Неужели он и впрямь как две капли воды похож на какого-то там Бориса? Он с чувством поцеловал ее в губы. Потом они пили со стариком водку и закусывали колбасой. Он остался ночевать у глухонемой.