Майя Михайловна презрительно улыбнулась.

- Здорово же мы очужели, Байрон.

- Я не об этом...

- А я - об этом. Ты же имеешь в виду моего шофера - Виктора Звонарева. Нет, в эту ночь я спала одна. Этот вопрос мне уже задавали, кстати. Я сказала им то же, что и тебе сейчас. И подписалась под протоколом. Тебе тоже моя подпись нужна?

- Иди спать, мама. И помни: меня не интересовало и не интересует, с кем ты спишь.

- Надеюсь, я не обязана благодарить тебя за сыновнюю деликатность?

- Спокойной ночи, ма. - Он взял Библию, открыл наугад. - Если засну, разбуди.

Скрипнув каблуками, она резко развернулась и легко побежала вверх по лестнице.

- И высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветет миндаль; и отяжелеет кузнечик... Господи, какой к хренам кузнечик! - простонал Байрон.

Из темноты выплыла с подносом Нила. Молча расставила тарелки, кувшин, салфетки и стакан на столике.

- Слыхала? - спросил Байрон. - Я ей про Фому, а она мне про Ерему!

- Был Ерема, сынок, был. Чужой человек. Не могу на Библии поклясться, но спала она не одна. И не с Оливкой.

"Вот кто все знает, - со странным весельем подумал Байрон, наливая в стакан душистого самогона. - Наверняка и про меня с Оливией. А может, и про Диану? Ну это - вряд ли".

- В нижней душевой он среди ночи мылся, - шепотом продолжала Нила. - А кто - не разглядела.

- Звонарев? Виктор этот?

- Не знаю. Мелькнул - и пропал. А голые со спины все на одну жопу.

- Почему же следователю не сказала? Ведь, может, эта жопа и убила деда. А пока все валят на меня. Понимаешь?

- Не сказала - и не сказала. Позор-то на семью навлекать... Кто я тут такая? Приживалка, да еще, может, из ума выжившая. А ты мужчина, сам прокурором был - отобьешься. Бог не выдаст.

- Значит, свинья съест. А в какое время ты его видела?

- Ближе к утру. Светало... хотя еще очень хмуро было...

- И больше никого не встречала?

- Да Иван за самогонкой спускался. Я ему всучила графин, чтоб успокоился...

Нила, сердито нахмурившись, перекрестилась на гроб и уплыла в темноту.

- Так. - Байрон отхлебнул из стакана, выбрал бутерброд потолще. Значит, еще почитаем эту книгу жизни, черт бы ее взял!

Вытащил из кармана толстенный негнущийся конверт - послание от деда - и вскрыл его при помощи вилки. В пакете оказались несколько листов голубоватой тонкой бумаги, исписанных с двух сторон, и пачка фотографий.

Байрон передвинул торшер и прилег на диван. Первая же фраза вызвала у него недоуменную улыбку. Он повернул голову к гробу.

- Значит, дед, ты только прикидывался мумией, а на самом деле был нежным телятей... Ужо почитаем!

"Милый мой Байрон! Написал эти три слова - и умилился сердечно. В этой сентиментальности и есть моя правда: ведь я всегда считал тебя скорее своим сыном, чем внуком. И чем больше тебе доставалось от жизни, тем острее я это чувствовал. А когда от той же жизни доставалось мне, всякий раз при этом вспоминал о тебе, жалея, что нет тебя рядом, потому что только с тобой и мог бы я поговорить о превратностях судьбы, не с бабами ж!

Первой моей мыслью было изложить в этом письме всю свою судьбу, но потом я подумал, что и времени это займет Бог весть сколько да и малоинтересно будет. Однако сейчас мне ничего не остается, как только вспоминать и строить предположения (чуть не написал - пророчествовать).

Я горжусь тем, что не продал своего отца Григория Ивановича Тавлинского, которого ретивые революционеры решили было пустить в расход как буржуя, то есть владельца единственного на всю округу книжного магазина (приносившего, надо сказать, совсем небольшой доход). При магазине была маленькая читальня, где подавали самовар и собирались местные интеллигенты и несколько грамотных фабричных.