Симмонс появился только через час. У графа побывал доктор, и больной чувствовал себя немного лучше.

— А вы не знаете, из — за чего это с ним? — спросила Арктура.

— Я вам расскажу всё, что знаю, миледи, — ответил дворецкий. — Я как раз был с ним в комнате, принёс кое — какие счета и объяснял, что да как, и вдруг в стене что — то зашуршало. Даже и не знаю, что это было. Как будто внутри что — то скреблось и ползало вверх и вниз. Сначала вроде остановилось, но потом опять. Я — то сам не испугался. Конечно, будь это ночью, я бы, наверное, тоже не обрадовался. А вот его светлость чуть услышали, так сразу замерли, побледнели, то ли ахнули, то ли вскрикнули, за сердце схватились, да со стула — то ничком и упали. Я, конечно, к нему. Думал, приведу в чувство, но куда там. К обычным приступам я уж привык, но тут совсем не то. Потому я за вами и пошёл, миледи. За ним ведь глаз да глаз нужен, а то случится чего. Одного никак оставлять нельзя. Это всё сердце, миледи. Не хочу вас пугать, но вы же и сами знаете — да и вы тоже, мистер Грант, — у кого сердце плохое, в любую минуту может преставиться. Так что вы уж меня извините, но я к нему.

Когда Симмонс вышел, Арктура обернулась к Доналу.

— Нам нужно быть осторожнее, — сказал он.

— Нужно, — откликнулась она. — Знаете, а ведь как раз возле той комнаты музыку слышно лучше всего.

— И куда — то туда спускается наш камин. Всё точно! Но почему лорд Морвен так испугался?

— Не знаю. Но ведь он не такой, как все.

— А где ещё слышно музыку? Вы с дядей почему — то слышите её чаще других.

— Ещё в моей спальне. Но давайте поговорим об этом завтра. Спокойной ночи.

— Я останусь здесь, — сказал Донал. — Вдруг Симмонсу понадобится помощь с его светлостью.

Была уже глубокая ночь, а он всё сидел в библиотеке и читал. Неожиданно дверь отворилась, и вошла миссис Брукс. Она только что была у графа, ставила ему на ноги горчичный пластырь, чтобы оттянуть кровь от головы.

— Ну, теперь — то ему получше, — сказала она. — Принял чего — то из своей склянки. Возится, возится со своими бутылочками да порошками. Верно, лекарство себе хочет составить, чтобы не помирать, а жить вечно. Только ведь жизнь и смерть в руках Господних. От дерева жизни ведь так никто и не съел и уж не съест, пока мы в этом мире; Господь давным — давно его пересадил. Ой, нет, что до вечной жизни, будь я на месте его светлости, так лучше бы сразу дух испустить и не мучиться!

— Почему вы так говорите? — полюбопытствовал Донал.

— На такой вопрос не всякому и ответить можно, — проговорила она. — Но вы человек разумный и незлобивый, и мухи зря не обидите. Так что скажу вам по секрету, только вы уж держите язык за зубами. Говорили мне — а кто говорил, того уж и нету, да только они и правда знали, что тут и как, — говорили, что как попадёт ему вожжа под хвост, так он над своей женой измывается — не приведи Господь! Он её, вишь, из — за границы привёз. Там женился, а жить сюда приехал. Эх, и несладко же ей тут было, бедняжке!

— Но как он мог глумиться над нею в доме собственного брата? — возмущённо спросил Донал.