- Я не хочу знать, кто это сделал! - рявкнул Эйнар. - Я знаю, кто это сделал, и Вигфус заплатит. - Он подался вперед, вынул свой нож. - Но мне нужно знать, где он скрывается, и ты мне поможешь.

Мелькнуло лезвие, Хегни вскрикнул, сустав его пальца улетел в темноту.

- Это волшебный нож, - буркнул Эйнар.

Я отошел, шатаясь, чтобы не видеть; в кишках бурлило, голова полнилась стуком молотов Тора, а среди всего яркой вспышкой мелькал страх перед данской секирой.

Я был обречен, как и Эйнар. Медведь оказался обманом. Первый человек, которого я убил, был еще более неумелым, чем я, вторую победу принес удачный удар ножом. Потом был Ульф-Агар, который погиб по собственной глупости. Я никогда не участвовал в серьезной битве и знал теперь, что погибну в ней, если доведется сражаться, потому что я просто не гожусь для боя. Хуже всего, что убить Убийцу Медведя почетно: враги будут выскакивать отовсюду, чтобы настичь меня.

Опять потянуло блевать, когда подошел отец и присел на корточки рядом со мной, кляня тяжелую кольчугу. Он подал мне кожаную чашу, и я выпил, а потом заморгал от удивления.

- Вино с водой, - сказал отец. - Лучшее лекарство от того, что тебя мучит. Если не поможет, лей меньше воды.

Я выпил еще, сблеванул, выпил снова.

Он одобрительно кивнул и поскреб свою щетину.

- Я видел тебя с этим секирщиком - ты хорошо держался.

Я мрачно и недоверчиво посмотрел на него, и он пожал плечами.

- Ну что же, ты ведь все-таки жив. А он, похоже, хорошо знает свое дело.

- Он мог убить меня.

Отец толкнул меня в плечо и нахмурился.

- Ничего подобного. Ты уже не мальчик-плакса. Поглядись как-нибудь в воду. Юный Бальдр, честно, уязвимый только для омелы.

Я осушил чашу. Никогда еще я не чувствовал себя столь непохожим на Бальдра.

Отец подбросил в руке пустую чашу, потом начал неловко подниматься, снова заворчал.

- Пойдем. Эйнар зовет. Хегни запел на своем насесте.

- Кольчуга, - сказал я вдруг. - Это... это моя кольчуга.

Отец скривился и дернул плечами.

- Немного жмет, но терпимо. Еще годик на веслах, юнец, и она будет тебе мала.

- Почему, - многозначительно спросил я, - ты ее надел?

Отец широко открыл глаза, услышав едва прикрытый вызов в моем вопросе.

- Эйнар велел всем, кто не пьет, вооружиться и надеть кольчуги. Он дергается, как кошка, которой задницу подпалило. И у него есть причины.

Теперь я вспомнил. Кетиль Ворона в кольчуге, Эйнар тоже, и дюжина других. Отец неправильно понял мое молчание и опустил чашу, а потом перегнулся в поясе и, закинув руки за голову, встряхнулся, как мокрая собака, так что рубаха из железных колец скользнула к моим ногам.

- С меня хватит, - пробурчал он и пошел прочь.

Хотелось окликнуть его, но что-то меня грызло, а шум в голове не давал думать ясно.

Хегни вообще не думал; последним, что промелькнуло перед его глазами, была секира Кривошеего. Когда я подошел к молчаливой группе, собравшейся вокруг Эйнара, Хегни заворачивали в его же плащ, утяжеленный двумя камнями.

Мертвяка опустили за борт с едва слышным всплеском, рябь побежала золотыми кругами от встающего солнца. Странно, но я даже обрадовался, заметив среди людей с жестким взглядом нескольких с бледными лицами.

У тех, кто был достаточно трезв - все в кольчугах, - лица были мрачными и сердитыми. Их не только лишили добычи - пускай некоторые не вполне понимали, почему Хильд - добыча; похитители казались скорее собачьей, чем волчьей стаей.

Хуже того, один из своих оказался врагом, и это заставляло варягов сторониться друг друга.

- Пусть она уходит, вот что, - пробормотал Кривошеий, вычесывая блох из седой бороды.

К нему повернулись, потому что старый Кривошеий наравне с Кетилем Вороной, Скапти и Колченогом был одним из первых членов отряда Эйнара.