|
Прошло много времени, и Гуннар встал и сказал, что пойдет отлить. Еще через какое-то время мы все вспомнили, что он вышел, и посмеялись - мол, совсем пропал, верно, свалился в выгребную яму. Но я видел, как он подмигнул, когда уходил, а потому велел Оспаку поискать его, а тот был настолько пьян, что послушался. Когда Оспак, ясное дело, не вернулся, я сказал, что, дескать, тревожусь за него, опустил голову на руки и притворился, будто сплю. Стирмир вышел, а двое рабов продолжали пить и насмехаться надо мной. Но когда вошел Гуннар Рыжий, а меч у него весь красный, и кровь капает, им со страху оставалось только обоссать мой пол. Вот так все и было, - заключил отец. - Гуннар велел рабам отнести тела Оспака и Стирмира Стаммкелю и сказать ему, чтобы тот отказался от всех притязаний на хутор. «Головы, - сказал он, - я сохраню и надену на шесты, чтобы следили, не захочет ли Стаммкель снова наделать глупостей». Так и поступил.
Он замолчал и крепко зажмурился, потом потер глаза, потому что слишком долго смотрел на угли. - Когда все завершилось, я остался один. Ты повсюду бегал и донимал меня, я не выдержал, продал хутор и поехал с тобою к Гудлейву. Глаза у него слезились от дыма и ярких углей, но сердце у меня бешено заколотилось, потому что влага эта очень походила на слезы. - Я всегда думал, что вернусь, - сказал он. - Но знал, что у Гудлейва ты будешь в целости и сохранности. С ним надежнее, чем со мной. Мне хотелось еще послушать, но он хлопнул меня по плечу и встал, а потом ласково погладил меня пару раз, как гладят лошадь или собаку, и ушел во тьму, оставив меня с костром и вихрем мыслей, круживших, как искры. Но все же в какой-то миг я уснул и увидел сон. Или помнилось, что увидел. Или я вступил в призрачный мир. Я снова оказался в могильнике Денгизиха, один, в синей тьме, какая бывает ночью, когда луна скрыта за тучами. Серые фигуры мертвых воинов словно следили за мною и терпеливо ждали, а Хильд сидела у подножия трона, прикованная к нему цепью за шею. Я шагнул к ней, и воины зашевелились. Я сделал другой шаг, и они встали, пронесся шелест, как если бы затрепетали крылья насекомых. Тогда я побежал, а они хлынули за мною, слепоглядящая толпа, похожая на стаю летучих мышей, на яростный вихрь пыли, неосязаемой, как воспоминание. И вдруг я оказался у трона и взглянул в огромные, обведенные белыми ободками омуты глаз Хильд, а она улыбалась мне. Моя рука поднялась и опустилась, зажатый в ладони меч отрубил Денгизиху истлевшую руку, которая держала цепь Хильд. Та упала, повалилась медленно-медленно, распадаясь на пыльные кости и полоски отпавшей кожи. Тут я проснулся, у костра, глядя в прозрачные глаза Хильд, которая сидела на мне верхом, придвинув лицо. Ее губы шевелились, кривились так и сяк; звуки срывались с них дрожащим хриплым свистом: - Не... ходи... с нами. Живи... Прозрачные глаза, увлаженные... слезами? Я видел, как ее глаза расширились, черное съело все белое, увидел руки, которые обхватили мое лицо, с ногтями, похожими на когти, ощутил ее дрожь, а потом она плавно взвилась надо мною, выпрямилась и отошла прочь, в темноту. Я вдохнул. Понял, что вдохнул, потому что услышал свое дыхание, коротко пророкотавшее в ушах. Единый миг не было иных звуков, а потом все звуки мира снова обрушились на меня, и я зажмурился от гула стана, шипения кизяка в огне, беспокойного стона ворочавшегося во сне отца, перденья Скарти. Я сел, дико огляделся; все было так, как должно - и все же не так. Явь ли это? Или я дремал и проснулся во сне? И вообще, сон ли то был? Весь остаток ночи я задавался этим вопросом, глядя в тлеющие угли до рези в глазах.
Трубили рога и рокотали барабаны, точно корабли, заблудившиеся в золотом тумане. Под нашими ногами степь крошилась, покрывалась коркой и снова взбивалась в пыль, висевшую в воздухе, саднящую глаза, обжигающую языки, носы и гортани. |
