И он ушел по радужному мосту Биврест, а мир завертелся и обрушился на меня, как волна, и все мои мысли обратились в прах.

Я остался бы там, но меня оттащили и положили в безопасном месте, куда не долетали стрелы, рядом с раскинувшими лапы огромным орудиями из ливанского кедра и потными греческими мастерами.

Они заряжали и стреляли, заряжали и стреляли, потому что приступ провалился, и теперь оставался единственный способ взять город - разбить стены. Кто-то из греков, увидав, в каком я состоянии, дал мне воды и перевязал раны грязноватыми тряпками, а я сидел, окаменев, и ничему не противился. Внутри же я... распался, как проржавевшая в море кольчуга, ронял звено за звеном.

Отец мне не отец. Гуннар - настоящая любовь. Стаммкель ненавидел Гуннара. Новые звенья соединялись и скреплялись, постепенно восстанавливая связь событий.

Мать, уже нося меня под сердцем, пришла к моему отцу... нет, к Рерику. К Рерику, который женился на ней и получил хутор себе на старость, а вместе с ним и сына того, кто считался мертвым. Считался, пока он не явился, как призрак на пиру.

Гуннар. Не удивительно, что он остался в Бьорнсхавене и никто не посмел против этого возразить. И не удивительно, что Гудлейву пришлось хитрить, чтобы отделаться от меня, потому что он должен был все знать.

И Гуннар остался с Эйнаром, потому что остался я, - он отдал жизнь, поскольку был моим отцом, и молчал о том до могилы. Я плакал, размазывая грязные слезы по лицу, обо всем, что мы не сможем сказать друг другу, обо всем, что вспоминал и что обретало новый смысл.

Гуннар Рыжий. Ходивший с важным видом, рыжий, как осенний папоротник-орляк, Морской разбойник, в котором было больше отцовских качеств, чем у Рерика, кто просто хотел иметь хутор и покой. Локи сыграл шутку, и они обменялись жизнями.

В конце концов я впал в отупение, и слезы иссякли. Я думал о Рерике, лежащем в пыли. Нельзя допустить, чтобы его тело склевали стервятники; я пошел искать Давших Клятву.

Я нашел человека, которого знал, Флоси, моего товарища по веслам на прежнем «Сохатом»; он приветствовал меня усталым взмахом руки.

- Думал, тебя прикончили. Остальные вон там, - сказал он, ткнув грязным пальцем за плечо. - Иллуги всех пересчитывает. Меня послали за едой и водой.

Он стоял и усмехался, волосы его дико спутались, а борода стала жесткой от засохшей крови и буро-желтой от пыли. Глаза белели в красной корке пыли и крови, покрывавшей лицо, одежда скрывалась под покровом из пыли. Тут мне пришло в голову, что я выгляжу не лучше - если не считать следов слез, на которые Флоси всячески старался не обращать внимания.

Равно как и остальные, в изнеможении добравшиеся до нашего стана, разрушенного конницей, что разбросала хлипкие навесы. Иллуги и Эйнар выясняли, кто уцелел.

Меня приветствовали взмахами рук и кивками. Эйнар - пряди волос слиплись от крови - обернулся и криво ухмыльнулся, потом дернул головой в сторону Иллуги.

- Пожалуй, вычеркни его из списка мертвых, - сказал он.

- Не вычеркивай, - возразил я, поднимая неполный мех с теплой водой.

Я вылил воду себе на голову, потом отхлебнул. Противно.

- Справедливо, - сказал Кривошеий. - Ты больше похож на мертвого, чем на живого, - и сейчас истратил всю воду, что у нас осталась, так что кому-то все равно придется тебя убить.

- Не вычеркивай, - повторил я, - но припиши имя моего отца.

- Эх! - вздохнул Кривошеий. - Старина Рерик погиб?

- Большая потеря. Мы ощутим ее, когда ветер будет в спину, а море раскинется перед нами, - огорченно добавил Эйнар. - Как мы теперь отыщем путь?

- Всякий путь хорош на дороге китов, - выговорил я. Эйнар кивнул и хотел было хлопнуть меня по плечу, чтобы успокоить; но я зло глянул на него сквозь полосатую от слез корку на лице.