Они развернулись, гикнули и исчезли, снова возникли из пыли, пока у нас не закружились головы. Наши тяжелые мечи и секиры вспарывали пустоту.

Кто-то отделился от ряда и выступил вперед. В пыли не было видно, кто это.

- Стой! - завопил Эйнар. - Негоже погибать в этой мертвой земле!

Однако Нос Мешком презрел осторожность. Он натянул тетиву, прицелился, выстрелил, и один конник упал. Шагнув вперед, он снова натянул тетиву, прицелился, выстрелил, и еще один конник вскрикнул.

Тут его увидели, засвистели стрелы. Он принял две в грудь, пошатнулся. Но шагнул, натянул тетиву, прицелился...

На нем не было ни кольчуги, ни толстой рубахи, потому что он был лучником, гордился этим и никогда не промахивался. Он не хотел, чтобы что-то стесняло движения, мешая целиться и стрелять.

Нос Мешком был мертв, хотя его ноги и сердце не знали об этом, и все еще выкрикивал что-то, когда упал.

Мы пошли за ним, стреляя в пыль, не обращая внимания на крики Эйнара, - ведь это был Нос Мешком. Всадники с воплями умчались, и мы смогли оттащить тело, утыканное стрелами.

- Как еж, - угрюмо сказал Флоси.

Все же на склоне балки валялись шестеро, по одному на каждую стрелу.

- Что он кричал? - спросил Валкнут, который был среди тех, кто копал могилу.

- Он не кричал, - тихо ответил Эйнар. - Он складывал стихи. На собственную смерть. Хорошая песнь, но знает ее только он.

- Ятра Одина! - рявкнул Валкнут, качая головой. - Высокая цена за мимолетную стычку.

- Проверка? - предположил Кетиль Ворона, вытирая пот с лица. - Хотели узнать, насколько мы хороши?

- Теперь знают, - бросил Кривошеий, дернув глазом. - Шесть за одного.

- Давайте надеяться, что они сочтут цену слишком высокой, - предложил я.

Конечно, расчет не оправдался. Но они ждали следующего дня, чтобы попытаться нас выбить.

Мы рыли лихорадочно, днем и ночью, меняясь по очереди, чтобы стоять на страже или махать кайлом, так что никто по-настоящему не отдыхал. Валкнут и Иллуги Годи копали отдельно - вскрывали соседнюю лодку-могилу для животных, а Хильд смотрела на нас, примостившись около повозки и упершись подбородком о колено. Всем видом она напоминала черную ворону.

Первым сокровище поддел копьем Валкнут: ударом мотыги он выбил землю из дыры между камнями.

Он вытащил находку, счистил грязь, и что-то блеснуло в красном отблеске факела. Он поплевал, потер; блеснуло серебро. Все разинули рты.

Эйнар взял у него находку, повертел так и сяк.

- Тарелка, - предположил он. - Либо блюдо, расплющенное и согнутое. Но работа хорошая.

- Это серебро, скорее всего, - выдохнул Валкнут и хотел было вернуться к работе, но участок, который он расчистил, нуждался в опорах для крыши, да и было уже слишком темно, чтобы рассмотреть, как их ставить.

Проход, который мы прорыли, был длиною шесть футов и три в высоту и сочился грязной водой, а дерево мы тратили скудно - повозки требовались, чтобы увезти добычу.

Всю ночь напролет люди вертели так и сяк мятое и почерневшее от времени серебро, чистили и дивились на него, обнаружили изящный выпуклый узор из листьев и плодов, птиц в полете и даже искусно изображенных пчел.

Сигват вдруг молвил:

- Это мечты птиц.

- Сам ты птица, - буркнул Валкнут. - О чем они мечтают?

- В основном о песнях, - серьезно ответил Сигват, а потом покачал пальцем перед Валкнутом. - Если будем презирать мудрость птиц и зверей, мы одурачим сами себя.

- Какую мудрость? - спросил Кривошеий с любопытством, оглаживая точилом зазубренное лезвие своего меча.

- Ну, - задумчиво сказал Сигват, - пчелы знают, когда приближается пожар, и начинают роиться. Шершни и осы знают, в какое дерево Тор бросит свой молот. А лягушке лучше быть лягушкой, чем человеком.