– Но ты имеешь определенные права по своему рождению.

– Права? – Кин покачал головой. – Нет. Незаконнорожденные не имеют прав.

– И относительно «Округа Си»?

– И относительно «Округа Си». Его создал Ти Джей. И он вправе делать то, что захочет.

Решив, что рассказал Томасу слишком много из своего прошлого, Кин Маккензи отставил стул и поднялся.

– Думаю, мне надо немного поспать. Ты сможешь сам добраться до дома?

– Да, со мной все в порядке, Кин. Увидимся завтра.

Смотря вслед уходящему разведчику, Томас подумал, что Т. Дж. Коллахен – еще больший ублюдок, чем он думал.

Вернувшись в свою комнату, Кин зажег лампу. Он снял пояс с кобурой, бросил его на спинку кровати и присел на край, чтобы стянуть с ног ботинки. Все еще под впечатлением своего разговора с Томасом, он подумал, что стоит завтра утром отправиться в «Округ Си» и выяснить у Роури, что же все-таки произошло. Кин старался никогда не вмешиваться в чужие дела, но такому человеку, как Томас Грэхем, он хотел помочь. К тому же и Роури наверняка страдала от этой размолвки.

Кин стягивал с себя рубашку, когда внезапно скрипнула дверь. Он поспешно выхватил из кобуры «кольт» и обернулся. В двери появилась Кэтлин. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. По глазам оба поняли то, что не могли выразить словами.

Кин сунул «кольт» обратно в кобуру, поднялся, закрыл дверь и запер ее на замок. Взяв Кэтлин за плечи, он привлек ее к себе. Она подняла голову и встретила его взгляд.

– Это, наверное, грех – быть в объятиях другого, когда мой муж еще не предан земле. Но у меня нет сил быть вдали от тебя, Кин Маккензи.

Он не ответил. Стоило ли еще произносить ненужные слова, которые призваны прикрыть правду? А правдой было его долго сдерживаемое желание. Он хотел целовать ее, обладать ею, чувствовать наслаждение от ее тела.

Повинуясь порыву, он прижался к ее губам своим ртом. Это был такой страстный, жаркий и долгий поцелуй, что она чуть не задохнулась. Она жадно глотнула воздух, а он все целовал и целовал ее. Его руки скользнули вниз по ее стройному телу. Когда он вдруг понял, что под платьем у нее ничего нет, желание захватило его целиком, лишив последних остатков разума. Он хотел обладать ею прямо сейчас, здесь, немедленно. Он поднял ее над собой, чувствуя, как стремительно твердеет его плоть, и, с трудом обуздав свое желание, отнес ее на кровать.

Лихорадочно сдергивая платье, Кин бросил взгляд на лицо Кэтлин и увидел в ее голубых глазах страх. Как у мыши, загнанной змеей в угол. И змеей был он, Кин Маккензи. И Кин понял – слишком поздно, – что ведет себя так же по-животному, как делал это Майкл Рафферти.

Его будто окатило холодной водой. Лицо Кина смягчилось, и он попытался улыбнуться.

– Бог мой, Кэтлин. Я должен просить прощения. – Он осторожно протянул руку и погладил ее по щеке. – Я потерял голову. Если ты не готова к этому, я могу подождать.

Она с облегчением выдохнула и расслабленно откинулась на кровати.

– Тебя кто-нибудь прежде целовал? – тихо спросил он.

В ее глазах было видно смущение.

– Конечно.

– Я имею в виду, поцелуи доставляли тебе когда-нибудь удовольствие? – уточнил Кин.

– Нет, – коротко бросила она, опуская глаза. Он заметил, что ее щеки горят от смущения. Не поднимая глаз, она проговорила:

– Я не хочу вводить тебя в заблуждение, Кин, я не… из числа горячих женщин. Майкл мне это часто говорил.

Кин подумал, что перед ним одна из самых теплых и нежных женщин из всех, кого он когда-либо знал. Он приподнял пальцем ее подбородок.