Он покачал головой.

— Это письмо называется тифинаг, особый алфавит языка тамашек, им у туарегов до сих пор пользуются женщины. Могу ли я прочитать это? — Таиб снова покачал головой. — Моя семья имеет туарегские корни, но все, кто мог бы читать подобные надписи, давно в могиле.

— А ваша бабушка?

Я заметила, что старуха тянет шею. Ей тоже любопытно было узнать, что мы такое обнаружили. Глаза ее были широко раскрыты, словно она что-то такое знала, но предпочитала держать при себе. Потом Лалла Фатма подняла руки, словно предохраняя себя от злых сил, повернулась и вышла. Мы смотрели, как она нырнула в низенький дверной проем, вышла во двор и пропала из поля зрения.

Глава 15

После тяжелого признания Мариата стала избегать Амастана. Девушка не знала, что ему сказать. Почему она не могла найти нужных слов, никак не откликнулась на огромную жертву, когда он раскрыл перед ней душу? Какой же она тогда поэт, хуже того, что за женщина? Судя по взглядам, которые молодой человек бросал на нее и тут же отворачивался, ее нежелание разговаривать с ним принесло ему новую боль. Тень Манты всегда маячила между ними. Мариата пыталась представить, какой она была. Должно быть, живой, уверенной в себе. Конечно, красивее многих, немного своенравная, из тех, кто не боится поцеловать молодого человека, если он ей нравится, готовая доверить ему свое сердце, даже едва его зная. Словом, Манта очень походила на нее. Придя к этому выводу, она тем более не могла подойти к Амастану. У нее возникло странное чувство, что это было бы в каком-то смысле предательством по отношению к погибшей девушке и к их трагической любви.

Где-то через неделю Амастан с группой охотников отправился на север поискать дичи для свадебного пира в честь новобрачных Лейлы и Хедду. В первые несколько дней Мариате было даже легче, ничто не напоминало о его постоянном присутствии. Потом она так по нему соскучилась, что ей казалось, будто сердце ее превратится в камень, если она вскоре не увидит его. Словно в отместку за эту тоску по нему, по ночам ей стала сниться Манта, и Мариата всякий раз просыпалась в холодном поту. Она слышала ее голос, видела обезглавленное тело, которое двигалось само по себе, а голова катилась у ног. Из окровавленного рта торчал тот самый амулет, который Мариата теперь носила на груди.

Однажды утром к ней пришла Рахма, присела рядом, принялась месить тесто для тагеллы и сказала:

— Что-то у тебя усталый вид, доченька.

Мариата призналась, что плохо спала.

— Ночь была очень жаркая, — согласилась Рахма и слегка усмехнулась.

Мариата поняла: та догадывается, что дело тут не только в этом. Старуха опять заговорила о том, что Амастан собирается снова пойти по соляному пути.

Девушка с силой шлепнула ладонью по тесту и заявила:

— Не думаю, что твой сынок еще хотя бы раз отправится с караваном.

Рахма перестала стряхивать пыль и песок с камня, на который собиралась вывалить тесто, внимательно посмотрела на Мариату и спросила:

— Что он тебе говорил? Сын уже рассказал про Манту?

Даже звук этого имени был для Мариаты как нож в сердце… Но она промолчала. Если даже она что-то и знает, то говорить об этом не имеет права.

Но Рахма продолжала:

— Я считаю, нам с тобой надо все разузнать, но спрашивать должна ты. У него всегда имелись от меня какие-то тайны, даже в детстве. Когда сыну было пять лет, дядя подарил ему ножик, и он прятал его в песке за шатром, пока я не обнаружила и не отобрала. Однажды Амастан играл с большими мальчиками и повредил колено, а мне ни слова, гордый был, да и боялся, что не пущу его больше к ним. Кровь залила штанишки, а он целую неделю скрывал это, пока ткань не срослась с раной. До сих пор шрам остался.