Деревья в лесу были не просто поломаны, они были как будто раздавлены огромными ножищами, возникало ощущение, что какой-то великан прошелся здесь, не слишком разбирая дорогу и между делом ломая толстенные стволы деревьев.

— Черт. — Я почесал затылок, сдвинув кепи на лоб. — Это что ж такое было?

— Или кто. — Герман говорил тихо, почти себе под нос. — Кто пригнал тучу? Чье лицо в небе было? Кто сделал вот это?

Он вертанулся на месте, вытянув руку и как будто очерчивая круг. Я проследил за его указующим перстом и присвистнул.

Деревья вокруг бункера тоже были повалены не хаотично. Возникало ощущение, что их разложили в определенном порядке, рисуя вокруг нашего убежища что-то вроде солнышка с лучиками. Или просто сверху хлопнули немаленькой ладонью.

— Вопросов пока больше, чем ответов. — Герман был очень возбужден. — Почему воскресли все эти мертвецы? Лежали бог весть сколько, никак на вас тогда не среагировали, когда вы тут бродили в первый раз, а потом вдруг как будто включились, будто кто-то пальцами щелкнул.

— У тебя есть ответы или предположения?

Мне все это не нравилось. Очень не нравилось. Я не Азиз, я мистики не боюсь, но одно дело — воевать с себе подобными, то есть с людьми, с дикими зверями, даже с теми тварями из болота и скелетами, это зло осязаемое, и, самое главное, его можно убить пулей, ножом, палкой. Оно смертно. А вот нечто, чему нет имени, но что оставляет такие следы и показывает свой лик из тучи, — это перебор. Небожители нам ни к чему, я в бога на том свете не верил, да и на этом… Кстати, небеса.

— Слушай, Герман. — Я пощелкал пальцами. — А может, с этим делом связаны те двое?

— Хлюп и Лют, — торжествующе сказал ученый и ткнул меня в пузо кулаком. — Я тоже к этому пришел! Не сразу, но пришел.

— Только этого еще и не хватало. — Я не разделял его радости. Мало мне своих проблем, земных, еще и небесные добавились.

Значит, так. В любом случае не следует предавать все это широкой огласке. Слухи, сплетни, домыслы — это ни к чему. Люди мнительны и склонны к драматизации. Я уж молчу, что они еще сами любят создавать себе кумиров и богов, а после им поклоняться. Более того, покойные рейдеры таких уже встречали. Мне в крепости этого добра даром не надо, это такая зараза, что любое общество разъест, как соляная кислота. Так что Герману лучше промолчать про то, что он видел, а еще лучше забыть, по крайней мере на время. Для него самого лучше. Безопаснее.

Кроме него на холм никто не полезет, я так людей работой загружу, что им не до того будет. Да и не тот тут народ. Кабы Аллочка была, тогда да, ей до всего дело есть. А тем, кто спит внизу, лезть на холм и что-то выглядывать в лесу ни к чему.

— Герман, — по возможности мягко сказал я умнику, глазеющему на свою находку, — мы спускаемся, и ты больше никому про это не говоришь. По крайней мере пока.

— А как же… — Он показал рукой на бурелом.

— Была буря, Герман. — Я положил ему руку на плечо и очень негромко повторил: — Буря. Погодное явление. Когда она безумствует, деревья ломаются, понимаешь? Услышь меня, пожалуйста.

— Я понимаю. — Ученый, видимо, увидел в моих глазах что-то, что заставило его прекратить дискуссию. — Но я же могу про это рассказать своему коллеге? Только ему!

— Только тихо и ему одному. Мне ведь тоже интересно, до чего вы додумаетесь, — разрешил я. — Но если это станет достоянием общественности, то я не пойму. И расстроюсь. Очень. Смертельно расстроюсь.

— Не станет. — И Герман, оскальзываясь на мокрой траве, поспешил спуститься к подножию холма.