— Может, это нечто, заставляющее поверить в правоту врага? — предположил я. — Встать на его сторону? Искренне и осознанно?

Рубин почесал подбородок, на котором выросла довольно густая щетина, которая вот-вот должна была стать уже настоящей бородой.

— И самоубиться после этого? — скептически заметил он. — Нет, тоже не думаю. Да и невозможно это: ведь сторона конфликта — это большой комплекс социальных установок. Далеко не монолитный. Да и разница между нами, что бы мы там ни думали, не настолько велика, чтобы её можно было хотя бы точно определить… не говоря о том, что сторон может быть много.

— Да, ерунда какая-то, — согласился я.

— Может, всё проще, — продолжал Рубин. — Скажем, неизлечимая болезнь, заставляющая быть лояльным тому, у кого есть лекарство, облегчающее симптомы.

— Интересная гипотеза, — согласился я. — Но всё равно нелогично: человеку свойственно цепляться за жизнь.

— Если только симптомы не предполагают каких-то особенно жутких мучений…

— Но тогда бы он не говорил так о тебе, — возразил я. — Да и предполагается, что у них есть постоянный или временный антидот. Какое-то лекарство.

— Верно. И снова круг замкнулся, — ответил Рубин и потом, после небольшой паузы, добавил: — Знаешь, уверен: наши разберутся. Надо только образец доставить. Гадать сейчас бесполезно, а захватывать кого-то, допрашивать и проводить эксперименты слишком сложно. Поставим под угрозу основное задание. За такое нас по головке не погладят.

— Мы уже ставим его под угрозу, — заметил я.

— Может быть, — кивнул Рубин. — Но в разумных пределах.

— Ещё он сказал «ждать совсем недолго», — сказал я. — Как думаешь, он реально чего-то такого ожидал? И что бы это могло быть?

— Да пёс его знает! — с некоторым раздражением бросил Рубин. — Это вот вообще уже на сектантство какое-то похоже. Те, с промытыми мозгами, тоже, как правило, чего-то такого ждут: конца света, знамений…

— Знаешь, а в этом что-то есть… странные церемонии… ритуальные убийства…

— Может быть, — кивнул Рубин. Потом немного подумал и добавил: — Сжечь их нафиг, еретиков!

Удивительно, но охрану предполагаемого штаба не усилили. Скорее, даже ослабили: мы нигде не обнаружили даже следов боевиков в чёрных комбезах, которые, судя по всему, были местной элитой. Или же отрядом быстрого реагирования.

Да и стационарные посты оказались укомплектованы не полностью.

Тщательно всё проверив с помощью «теплаков», мы пробрались до самого дома, сначала следуя через парковку, где стояли сгоревшие и разукомплектованные машины, потом через детскую площадку и вдоль соседнего дома.

Подвалов и пожарных лестниц в домах этого проекта не было. Только железные трапы на балконах выше седьмого этажа. Значит, единственный путь попасть внутрь — через подъезд или через одну из квартир.

Когда мы залегли с обратной стороны дома, я внимательно осмотрел окна квартир в «теплаке» и без.

Люди были на пятом, шестом и восьмом этажах. Остальные квартиры, похоже, стояли необитаемыми, или же их использовали время от времени.

Окна первого этажа были сплошь заколочены фанерными щитами. А вот на третьем этаже справа зияло одно разбитое окошко. Я прикинул и решил, что туда вполне можно залезть по бортикам лоджий.

Тихонько пихнув Рубина в плечо, я указал на разбитое окно. Он кивнул в ответ, мол, заметил.

«Пойдём?» — жестом спросил я, указывая на лоджии. Немного поколебавшись, он снова кивнул.

Подтягивания и другие акробатические упражнения дались тяжелее, чем я думал: сказывались недосып и долгое отсутствие нормальной еды.