Рубин скептически нахмурился.

— Не люблю я такую хитрожопость… — сказал он.

— При чём тут хитрожопость? — возразил я. — Да, мы скажем, что выбрали такой путь, потому что обнаружили эту схему. И решили заодно проверить по дороге. Почему нет?

Рубин почесал подбородок.

— Ну вроде прямым нарушением приказа при таких раскладах не пахнет… — сказал он.

Ночевали мы за Ильинским Погостом, возле деревушки Берендино, куда добрались ночью просёлками, не включая фар. Трофейные «теплаки» пригодились.

Тут рядом был ручей, питавшийся многочисленными ключами в лесу, с чистой водой. Мы обработали пеной днище и покрышки «Хавейла», после чего несколько раз проехались по воде, смывая остатки грязи. Результат проверили счётчиком Гейгера: машина была чиста, хоть сейчас в зелёную зону, на официальный въездной контроль.

И вот теперь, получается, мы снова добровольно лезли в грязь, причём даже не подобравшись поближе к цели.

— Пены осталось на пару нормальных чисток, — заметил Рубин, будто прочитав мои мысли, пока я для контроля обследовал со счётчиком поляну, где мы ночевали.

— Знаю, — вздохнул я. — А что делать?..

— Вроде вчера, в деревне, я пару теплиц с плёнкой видел, — ответил Рубин. — Брошенных.

— Оклеить кузов?

— Да хотя бы колёсные арки и днище. Уже гораздо проще будет.

Нам повезло: в теплицах мы нашли не только большое количество относительно чистого полиэтилена, но и липкую ленту и даже одноразовые комбинезоны, предназначенные для сельскохозяйственных работ. Для защиты от радиоактивной пыли они тоже вполне подходили.

Оклейка машины заняла около двух часов, после этого мы были готовы выдвинуться в сторону красной зоны.

Долго выбирали маршрут, ориентируясь на второстепенные и грунтовые дороги.

Я опасался, что на дорогах будут «секреты» или патрули общины. Они всё ещё должны быть настороже после ночного происшествия. Однако, обошлось: границу красной зоны мы пересекли в совершенно тихом месте, возле старого карьера, где незадолго до катастрофы высадили лес для рекультивации.

Деревья тут стояли зелёными: пятно осадков шло восточнее. Но на земле грязи хватало: я специально останавливался возле спуска в частично затопленную чашу бывшего карьера. Должно быть, занесло с выгоревшей зоны ветрами за лето, или грунтовыми водами намыло.

Двигались очень медленно, чтобы не поднимать пыли над просёлком: погода стояла сухая и жаркая. Периодически сверялись со схемой из блокнота.

Предполагаемые точки обмена остались далеко на севере. Теперь мы двигались посреди выгоревшей пустыни, где местами торчали обугленные пни. Границу пятна осадков было видно отчётливо: чёткая линия, разделяющая черноту от робких вкраплений зелёного, которые становились всё гуще по мере удаления от опасной зоны.

— Знаешь… а в этом есть даже что-то красивое, — вдруг сказал Рубин, сосредоточенно глядя сквозь лобовое стекло.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Никогда не считал смерть красивой, — ответил я.

— Я не про смерть, — ответил Рубин. — Наоборот. Эти растения, которые пробиваются, несмотря ни на что. Смотри, уже ведь возле самой границы растут… а ведь там тоже фон будь здоров! И ведь потомство оставят.

— Которое будет больным и часто нежизнеспособным, — заметил я.

— В большинстве своём да, — согласился Рубин. — Но одно семечко из ста окажется чуть более приспособленным.

На горизонте появилась довольно высокая гора, с очень странными склонами: слева они были совершенно чёрными, будто покрытыми копотью.