— Ты вернул щенка Клаусу? — спросил он.

— Нет, я его подарил другому человеку, — вздохнул Генрих. — Ты его не знаешь.

— Что ж, значит, он тебе действительно не был нужен, — сказал отец, внимательно глядя на Генриха. От этого взгляда мальчик смутился и попытался оправдаться:

— Этому человеку щенок был нужен больше, чем мне. Честное слово, больше.

— Надеюсь, что так, — сказал Эрнст Шпиц. — Генрих, то, что я тебе сейчас скажу, должно остаться между нами и матери об этом говорить не стоит.

— Хорошо, па.

— Ты уже совсем взрослый, сынок, скоро тебе будет четырнадцать. Хотя мать всегда будет считать тебя ребенком и относиться к тебе, как к ребенку, в этом я уверен. Это ее право. А мое право считать тебя мужчиной тогда, когда я увижу, что ты действительно возмужал. Верно? Вот почему я хочу дать тебе один важный совет… может быть, самый важный из всех, что я тебе когда-либо давал… Запомни, Генрих: не всегда следует слушаться старших, а еще реже других людей…

Генрих с удивлением посмотрел на отца, но промолчал. Тот продолжил:

— Иногда то, что ты будешь считать важным и необходимым, будет идти вразрез с моим мнением, с мнением твоей матери или с мнением кого-то другого — в жизни такое случается сплошь и рядом. Но это ни в коем случае не должно тебя останавливать. Крепко запомни, сынок, неписаный мужской закон: если то, что собираешься сделать, — достойно и правильно, значит, ничему не позволяй тебя остановить. Никаким угрозам и неприятностям. Отступать — запрещено. Понимаешь? Запрещено! — Эрнст Шпиц сделал глубокую затяжку и немного помолчал. — Я ведь потому и решил оставить щенка у нас, чтоб ты сам проверил, насколько он для тебя важен… Если бы ты сказал, что лучше умрешь, чем расстанешься с ним, я бы позволил тебе держать в доме собаку, пусть даже твоя мать была бы против…

Эрнст Шпиц задумчиво посмотрел на тлеющую сигарету.

— Помнишь, я говорил, что мечтал иметь ваймарскую легавую? И говорил, что прекрасно обошелся без собаки, дожив до сорока трех лет?.. Так вот, сынок, — это неправда. Я до сих пор мечтаю иметь ваймарскую легавую, и это моя самая большая мечта, если не считать того, чтоб ты вырос здоровым и многого в жизни достиг. Ну и еще, конечно, чтоб твоя мать, моя жена, была счастливой… Но из моих сорока трех лет — тридцать три я сожалел о том, что моя мать не разрешила мне завести собаку, а больше всего о том, что я не смог на этом настоять… Вот почему я не хочу, чтоб тебе пришлось впоследствии о чем-то жалеть. О чем-то, что могло бы быть с тобой или у тебя…

— Она мне нравится, па, — тихо сказал Генрих.

— Кто? — не сразу понял отец.

— Человек, которому я подарил щенка.

Эрнст Шпиц погладил сына по голове.

— Я уверен, что ты все сделал правильно. Я уверен… Ну, пойдем в дом.

Эрнст Шпиц редко давал сыну советы, полагая, что мальчик должен сам, без чьих-либо указаний познавать жизнь. Но уж если он начинал откровенный разговор, то каждый раз поражал Генриха истинами, которые не вязались с правилами общепринятой морали. За эти шокирующие, но всегда важные и полезные слова Генрих был очень благодарен отцу.

Оставшись один в своей комнате, Генрих какое-то время обдумывал услышанное, потом вытащил золотого дракона и включил настольную лампу. Хотя мальчику уже приходилось видеть это украшение, он все равно не смог подавить восторженный возглас. Но дракон стоил того! Весь золотой, с глубоко и четко прорисованными веками на закрытых глазах и маленькими чешуйками на свернутом хвосте, он выглядел как живой. Крылья дракона были сложены и прижаты к бокам, как у птицы, длинная шея изящно изогнута, крупная голова с острым рогом покоилась на кончике хвоста.