– Ну что же, Густав Иоганнович, хоть и жаль мне слышать подобные новости, вот только пушкам я рад безмерно. Да, а государь повелел тебе гадость эту горькую пить, да солдат ею поить? – и Матюшин кивком головы указал на фыркнувшего лекаря, который их лекарством ежедневно потчевал.

– Еще как, – Гербер вздохнул, – он ее как-то мудрено хиной называет, и грозит головы лишить, ежели узнает, что в войске лихорадка вспыхнула, али еще какие болезни, а я при этом не уследил, чтобы солдаты и горечь энту жрали, и все правила медикусов выполняли, и воду только после того как долго прокипятится пили… – Гербер рукой махнул. – Так и сказал, что ежели что-то из энтого случится, то я сделаю для себя лучше, погибнув где-нибудь возле энтой Хивы проклятущей.

– И все же боится государь, что персы могут в спину ударить, потому так готовиться велит, – и Матюшин с задумчивым видом направился к выходу из комнаты. – Ну пойдем же скорее, на пушки твои посмотрим.

Когда мужчины вышли из комнаты, Софья Дмитриевна покачала головой. Вот же, все им о пушках, да о войнах рассуждать. Она повернулась к молодому лекарю, который все это время стоял возле окна, глядя на виднеющееся отсюда море. Словно почувствовав ее взгляд, он повернулся к хозяйке дома. Софья Дмитриевна вначале дернула рукой, будто хотела что-то ему сказать, но передумала и вышла из комнаты, чтобы отдать распоряжение насчет обеда, за которым у них в кои-то веки будут гости присутствовать. Алексей же Синицын подошел к столу и развернул большую тетрадь, чтобы записать туда свои наблюдения о том, как действует привезенное князем Долгоруким из Америк лекарство. Сделав необходимые отметки, он направился в развернутый неподалеку госпиталь, чтобы описать, как лекарство действует на больных лихорадкой людей. То, что оно явно помогало, было уже очевидно, и вскоре Синицыну предстояло начать длинный путь обратно в Москву, чтобы доложить Лерхе о проведенном опыте, а там может так получиться, что и государь изъявит желание сам его выслушать. Алексей и ожидал этого, и одновременно страшился, потому что привычка государя награждать за хорошо выполненную работу еще более сложной работой уже стала просто притчей во языцех.

* * *

Сегодня впервые на улицах Москвы зажигали фонари. Если все пройдет успешно, то вскоре уличное освещение вместе с приличными дорогами и тротуарами, а также городскими канализациями, прозванными по аналогии с римскими – клоаками, будут функционировать в каждом городе. Если честно, я устал ждать, когда кто-то из ученых придет к таким элементарным для меня вещам как керосин, а также керосиновые лампы, поэтому я попросту сам сделал перегонный куб для нефти и смастерил саму лампу. В такие вещи как электричество и медленно, но верно сооружаемое телеграфное сообщение я не лез, хотя порой меня так и подмывало «помочь» во всем разобраться знаменитейшим ученым, которых постепенно становилось все больше. Нет, я никого не звал. Они сами приезжали, чтобы пообщаться, провести весьма эмоциональные по накалу страстей диспуты, и некоторые из них оставались. Я разрешал, весьма неохотно, надо сказать, просто от сердца отрывая новые должности, и первое, что они должны были сделать – это выучить русский язык. Потому что основное правило открывшегося университета, которое я озвучил: обучение будет вестись только на официально принятом языке Российской империи. Почему-то мне вовсе не хотелось, чтобы в будущей войне с Францией, если такая все же случится, русских офицеров убивали партизаны, потому что многие из них по-русски не могли двух слов связать, разговаривая друг с другом исключительно на языке врага.