— Давай!

И схватился руками за наушники, прижимая их поплотней к голове.

Опять вокруг них и внутри каждого из них — в мозгу, в костях, в каждой клеточке тела — взорвался гром, словно само пространство раскололось на куски; но теперь это был уже не тот гром, не то впечатление. Наушники, конечно, смягчили удар; впрочем, куда важнее было иное: красноармейцы были готовы к удару, и уже знали, как оно будет и как пройдет.

Тимофей даже не зажмурился. Он хотел увидеть, куда попадет снаряд — и ему это удалось. Из-под башни танка сверкнул огонь — и танк замер, словно наткнулся на преграду. И опять (да сколько же можно?! почему у других все по-людски выходит: сделал — увидал результат; а им почему-то каждый раз приходится ждать…) — наступила пауза. Наверное, что-то происходило внутри танка, должно было происходить! — ведь это же какая силища — 122-миллиметровый бронебойный. И Тимофей ждал хоть какого-нибудь знака — пламени, или дыма, или взрыва, — что подтвердило бы успех. Но ничего не происходило. Танк стоял целехонький. Ну — влепили в него снаряд… так ведь на то и бронируют танки, чтоб их не всяким снарядом можно было раскурочить!.. Тимофей уже смирился с неудачей и ждал, что сейчас танк сдвинется, перевалится через кювет и поползет прочь от шоссе, как вдруг из башни снова высунулся командир (оказывается, Тимофей прозевал, когда командир исчез в танке; возможно — в момент попадания снаряда). Танкист стал вываливаться наружу, сползать с башни вперед руками, цепляясь за броню. Наконец скатился на землю и опять пополз на одних руках, и хотя Тимофею не было видно, что у немца случилось с ногами, надо полагать, досталось им крепко, потому что ноги тянулись за ним, как груз, а он все полз на руках прочь от танка, к кювету, и кричал беспрерывно, может, одно только «А-а-а!..» — судя по тому, как у него был вывернут рот. Но из дота его не было слышно: все-таки расстояние приличное, верных полкилометра, да и моторы там ревели вовсю, десятки мощных танковых движков, да и уши после второго выстрела были все еще заложены. Тимофей сглотнул несколько раз, чтобы выбить пробку, но не помогло.

Больше из танка никто не вылез, а затем изнутри его рвануло вверх высоким столбом, и лишь тогда по-настоящему загорелось.

Две снарядные гильзы еще чадили на клепаном полу каземата.

Два дыма слились в один; предвечерний западный ветерок, тянувший из ущелья, стал сносить рваное облако вдоль шоссе в сторону дозорных танков.

Этот успех не был отмечен восторженными криками: счастье, которым успех был заряжен, скукожилось от зрелища человеческой муки. Понятно, что это враг, понятно, что мысленно ты ему желал (уж сколько раз!) не просто смерти, а смерти страшной… но сейчас это кричал от муки не враг, а человек…

Шоссе было перегорожено напрочь.

Теперь и остальные танки головного полка стали сползать с шоссе, рассредоточиваясь на каменистой пустоши. Первый батальон, словно разбуженный взрывом, уже бил по вершине в десятки стволов. Толку от этого было не много, поскольку лишь первые выстрелы были мало-мальски прицельными, а потом вершину заволокло облаком пыли и дыма, значит, стрельба велась практически вслепую. Все же несколько снарядов угодили в тело дота. Первого попадания красноармейцы ждали с опаской: кто его знает, как оно будет. Но впечатление оказалось куда меньшим воображаемого: дот лишь слабо дрогнул. Правда, звук был неприятный, в нем было не столько грохота, сколько хруста; впрочем, стальной купол не отозвался на взрыв никак, из чего можно было сделать заключение, что пока прогрызут бетонную подушку — много воды утечет.

— Калибр мелковат! — радостно прокричал Страшных Тимофею почти в лицо. — С таким обстрелом мы можем здесь отсиживаться хоть до второго пришествия!

Тимофей кивнул.