— Я только что… господин майор… вот прикрыл глаза — и не заметил…

Он высунул из бронетранспортера левую ногу и стал как-то плоско выбираться наружу, не сводя остановившихся глаз с лица майора. Плоско — чтобы даже не коснуться майора.

— Да ты сиди, сиди. — Майор Ортнер легким движением (даже самому понравилось, как легко получилось) водворил его на место. — Что-нибудь слышал? — какую-нибудь стрельбу…

— Виноват, господин майор…

— Это понятно, что виноват. Я тебя спрашиваю: там, куда ушли твои товарищи, была стрельба?

Тон нейтральный, без эмоций. Кому он нужен, этот мальчишка, чтоб на него еще тратиться.

— Что-то было, господин майор… Стрельба, взрывы… но уже давно — ночью… — Водитель почему-то расхрабрился — и добавил: — Я сквозь сон слышал. Но это ведь далеко — могло быть и в другом месте… Но я помню, как еще подумал сквозь сон: скоро вернутся…

Майор Ортнер посмотрел на темную воду; над нею стлался едва заметный пар. Что он узнал нового? Да ничего. Но стало трудно дышать. И опять проснулась тревога. А вот это уж вовсе ни к чему. Пустое это: тревожиться раньше времени. Пока будем жить по оптимистическому сценарию. На войне можно опираться только на факты.

Он вышел на влажный, плотный песок, и пошел по следам. Идти было приятно. Над головой, медленно шевеля крыльями, проплыл аист. На противоположном берегу, в огромном, похожем на шар кусте кротегуса, шумела стайка мелкой птицы. Речка огибала холм плавной дугой. На изгибе пляж расширялся, следы исчезли. Они решили срезать эту излучину, понял майор Ортнер, и принял чуть левее. Так и есть: следы в траве не изменили направления. Идти по ним было не обязательно, ведь он знал, куда они ведут, а сейчас ему хотелось идти именно вдоль воды, по песку, слушать воду, и не думать о том, что ему, быть может, сегодня предстоит. Или не предстоит.

Ему это удалось удивительно легко.

Едва майор Ортнер снова вышел на песок, как война растаяла, исчезла из его сознания и памяти. Он опять был… нет, уже не в детстве, а в том небывалом месте, о котором вспомнил, пока пережидал паузу господина генерала. Он повидал немало таких улочек и таких кафе, и сейчас они не хотели обретать некий реальный адрес. Это был обобщенный образ, как на картине: художник пишет именно эту солнечную улицу и именно этого человека в шляпе и с трубкой за выносным столиком кафе, но чувство, которое рождает этот образ, напоминает тебе все счастливые минуты, которые ты в подобной ситуации пережил… или мог бы пережить.

Кстати, подумал майор Ортнер, а ведь именно там, перед господином генералом, возник тот едва угадываемый звук, который затем пропал, и вернулся уже по дороге сюда, в машине, но вернулся не звуком, а смутным чувством. Чего-то в моей швейцарской мечте недоставало. Чего же?..

Искать не пришлось. Ответ был рядом: любовь. В его мечте о покойной, счастливой жизни — недоставало любви. Почему? Опять простой ответ: майор Ортнер еще ни разу не любил. Увлекался — бывало; много раз. Иногда увлечение захватывало так сильно… Впрочем — нет, сила здесь ни при чем. Ведь разница между любовью и увлечением не в силе чувства, а в качестве. Или это вовсе разные, несопоставимые вещи? — как, скажем, пища физическая и духовная?.. Об этом стоило подумать, быть может даже и сейчас. Эти минуты ничем не хуже других, и состояние души располагает к размышлению; глядишь — чего-то пойму. Правда, перед боем, возможно, разумнее было бы подумать о том, что сейчас предстоит, прикинуть, не упустил ли чего, попытаться взглянуть на ситуацию со стороны, так сказать — чужими глазами… Но, во-первых, майор Ортнер не верил, что насилием можно глубже погрузиться в ситуацию; видишь только то, что можешь увидеть, остальное — зась; чтобы увидеть новое — нужно сперва измениться самому, а такие дела ни по желанию, ни сразу не делаются.