Оптимист. Он сам это выбрал — и тем упростил мне задачу, — подумал майор Ортнер. Скажу, чтоб и он был там, на восточном склоне. (Там и трупов поменьше, значит — и наступать веселее.) Поглядим, что из этого выйдет.

Вот теперь можно повернуться. Но в глаза не глядеть, — мне его душа ни к чему. Не глядеть ни в глаза, ни в лицо. Другое дело — если уцелеет… Когда это закончится — выкину из памяти к чертовой матери. Все, все выкину. Оставлю только рассвет, и тяжесть темной воды, и как шел по плотному, влажному песку.

Майор Ортнер повернулся — но так и не взглянул на командира роты. Неторопливо спустился по крутой насыпи. Хорошо получилось: все (а самое главное — солдаты) убедились, что ты не трус. Возможно, некоторые решили, что ты позер. Пусть. Пусть позер — но не трус!

Командир роты нагнал его внизу.

— Господин майор, если вы не против, я бы сейчас, перед атакой, позволил им, — командир роты мотнул головой назад и вверх — в сторону своих солдат, — отдохнуть. Они практически не спали этой ночью.

Естественное предложение — но не в армии. Не на войне.

— Нет, — сказал майор Ортнер. — Пусть долбят.

Простецкое лицо командира роты изнутри затвердело. Как приятно общаться с человеком, который перед тобою такой, какой он есть, который не пытается приспособиться и говорит то, что думает! Мне бы его проблемы! — подумал майор Ортнер, и эта нелепая мысль позабавила его. Размечтался!..

— Если вам не трудно…

— Мне не трудно обосновать свою точку зрения, — перебил майор Ортнер. — Мне только удивительно, обер-лейтенант, что вы запамятовали азы нашей профессии.

Майор Ортнер наконец-то смог вздохнуть всей грудью. И даже почувствовал всей грудью, каждой альвеолой (может быть — где-то рядом клевер зацвел?) сладкую плотность воздуха. Как хорошо, когда знаешь, что в тебя никто не целится!

— Во-первых, обер-лейтенант, солдат должен быть всегда занят, всегда при деле. Тогда у него не будет времени переживать то, что ему предстоит. Во-вторых, перед тем, что ему предстоит, он должен быть зол на весь белый свет, а этот глетчер, — Майор Ортнер пнул носком сапога каменистый склон, — раскалит их до нужной кондиции. В-третьих — и это самое главное, обер-лейтенант, — вынужден вам напомнить, что мы с вами должны делать все — каждый наш шаг — делать не так, как хочется, а так, как надо. Это гарантия, что потом — как бы ни повернулось дело — нам не придется ни о чем сожалеть…

Хорошо, что рядом никого не было. Репутация зануды майору Ортнеру была вовсе ни к чему. Правда, шансы выжить у обер-лейтенанта ничтожны… Ничего, злее будет, а злость, говорят, отводит пули.

От нежданной выволочки лицо командира роты изнутри еще больше затвердело. Настолько, что ему трудно стало говорить.

— Если позволите, господин майор, я распоряжусь выдать солдатам перед атакой по пятьдесят грамм.

— Вы собираетесь атаковать всей ротой?

— Конечно.

— В этом нет смысла. Вы же сами понимаете: если наши пушки и пулеметы не смогут подавить хотя бы одну огневую точку — чтобы для нас образовалось окно, — атака провалится. Независимо от числа атакующих. Повторять вчерашнюю бойню… — Голос майора Ортнера пресекся. Об этом не то, что говорить — об этом даже подумать было страшно. — Короче: пошлете один взвод. Лезть в лоб на пулеметы ни к чему. Смотрите на это, как на разведку боем. Выдайте им по сто пятьдесят, остальным — зрителям — по сто.

«Пошлете один взвод…» Командир роты понял, что ему велено остаться.