— Я хочу сам пойти с первым взводом.

Только теперь и до майора Ортнера дошел смысл фразы, которую он произнес автоматически. Ведь он думал совсем о другом… Думал одно, а — выходит — хотел совсем иного. Здравствуйте, господин Фрейд!

— Успеете.

— Но…

— Я сказал: успеете. У меня всего три командира рот.

Майор Ортнер произнес это ровным голосом, без малейшего нажима, но так, чтоб услышали и остальные офицеры. Они уже подходили — его единственная опора. Они старались держаться свободно, только ведь природу не угнобишь: где взять силы, чтобы выбросить из головы, из глаз, результат вчерашнего пиршества смерти? А как представишь, что придется туда идти самому…

Одного офицера — маленького рыжего гауптмана, который то и дело смешливо морщил нос, отчего становился похожим на кролика, — майор Ортнер видел впервые. Очевидно — это и есть Клюге. Вилли Клюге. Командир приданной батареи. Впрочем, для меня он никогда не станет Вилли, понял майор Ортнер. Чтобы понять — нет, чтобы почувствовать это — не нужно много времени. Не требуется конкретного конфликта, выяснения отношений. Обычно это становится ясным с первого же мгновения. Если, конечно, прислушиваешься к своей душе. Увидал — и понимаешь (понимаешь без аргументов, нутром), что нельзя подпускать этого человека к себе; необходима дистанция. Тогда — возможно — обойдется без конфликта…

Гауптман Клюге выделялся среди офицеров. Не Железным крестом 2-го класса и серебряной пристежкой к нему (значит, отличился не однажды), а чем-то особенным в его облике. Особенным и в выражении глаз, и в том, как он носил форму. С его формой было все в порядке, но она была… незаметна. Да, незаметна, — это самое подходящее слово. Глядя на Клюге — видел его, а не форму. Форма ничего не прибавляла ему; впрочем — ничего и не убавляла. Наверное, и в гражданском костюме, и в одежде мастерового он производил бы такое же впечатление. Впечатление свободного человека. Но не только это. Свободный человек дистанцирован от остальных; он есть — и в то же время его как бы и нет. Нечто неуловимое. А Клюге был вполне материален, круто замешан. Если требуется сравнение, то этот маленький гауптман (он был значительно ниже остальных офицеров) напоминал катящийся чугунный шар. Поэтому прежде, чем обратиться к нему, требовалось преодолеть внутреннее сопротивление: ведь что-то спросишь или скажешь — и этот шар покатится на тебя…

— У вас, гауптман, пушки на механической тяге или на конской?

Нужно было бы дождаться, чтобы Клюге представился, но тогда у него будет достаточно времени, чтобы выкатиться и набрать инерцию.

— Лошадки, — ответил Клюге.

Он опустил «господин майор», — отметил майор Ортнер. Шар качнулся — но остался на месте.

— Очень хорошо. Значит, я могу рассчитывать на вашу маневренность.

— Я всегда успеваю.

Он опять обошелся без «господина майора».

— Ваша задача, гауптман, подавить вот этот пулемет. — Майор Ортнер показал на схеме. — Придется работать прямой наводкой. Вы должны попасть! Если сможете…

— Смогу. Но я бы предпочел бить по амбразуре дота. Мои наводчики…

Клюге увидал, как заледенел взгляд майора Ортнера — и запнулся. И только теперь сообразил, что майор — не тот человек, которого можно перебивать посреди фразы. Это поняли и остальные офицеры, привыкшие за эти дни к совсем другому командиру. Они переглянулись и подтянулись. Каждый из них — в их числе и Клюге — сейчас предпочел бы оказаться в другом месте, пусть даже не таком безопасном — но другом. От майора Ортнера зависела жизнь каждого из них, и если вдруг такой милый, такой лапочка майор Ортнер прямо сейчас закроет свою душу и станет воспринимать их, как фигуры на шахматной доске… не как живых людей, а как носителей определенных функций… помилуй Бог!.