Самолетам ракетами указали дот: с трех сторон к вершине холма устремились, тормозя у цели, красные искрящиеся точки. «Фокке-вульфы» на полуторакилометровой высоте сделали широкий круг, затем вытянулись в длинную цепочку и пошли в атаку с востока, точно по солнцу. Предосторожность не лишняя, ведь крупнокалиберные пулеметы в бронеколпаках могли быть приспособлены и для стрельбы по самолетам. Где-то за километр до цели «фокке-вульфы» поочередно соскальзывали вниз по наклонной, как на салазках. В какой-то момент от них отделялись поблескивающие на солнце бомбы — не много, три-четыре штуки за раз. Сначала бомбы летели почти вровень с самолетом, словно старались не отстать от него, но убедившись, что из этого ничего не выйдет, нехотя меняли траекторию, поворачиваясь носами вниз. Инерция продолжала тащить их вперед, казалось, еще секунда-другая — и вершина холма окажется позади, однако расчет не подводил: бомбы падали точно на цель. Взрывная волна встряхивала самолет, это даже издали было видно; наверное — для летчиков не самая приятная минута. Но самолет выравнивался, плавно взмывал, слегка заваливаясь на развороте, и неторопливо летел на исходную точку, чтобы с нее опять заскользить вниз. Такая вот карусель.

При виде взрывов на вершине напрашивалось сравнение с вулканом. Пусть это банально, пусть никто из солдат и офицеров никогда не видел настоящего вулкана, но картинки-то с вулканами видел в школьных учебниках, почитай, каждый. К тому же — так устроены наши мозги: они думают не абстрактно, а известными данному человеку словами. Словно на каждом предмете и явлении, которые человек видит, слышит или обоняет — висят бирочки с наименованием. Есть слово — есть мысль, нет слова — нечем и мыслить. Вершина холма разбухала взрывами, зарницы пламени были едва заметны в ярком солнечном свете, волна дыма и коричневой пыли неохотно поползла вниз по склону. Вот сейчас накроет едва различимые бронеколпаки…

Последние мгновения перед атакой…

А в душе — ничего. Пустота. Как будто и нет души. В мозгах какое-то шевеление происходит, но и оно неразличимо, не конденсируется в слова. Ожидание. Тупое ожидание. Если бы сейчас можно было бы где-нибудь прилечь — и уснуть… не потому, что недоспал… просто это было бы естественно, да, естественно: только сон мог бы сейчас освободить майора Ортнера от оцепенения…

Интересно, что он ни разу не подумал: а каково было бы мне, если бы мне самому сейчас предстояло подняться в атаку…

Жили только глаза.

Они видели все, одновременно — все; казалось — видели каждую мелочь; но эти зрительные сигналы не доходили до сознания. Как будто все это — и вулкан на холме, и кочковатый от трупов склон, и себя на пересохшем суглинке — видишь со стороны; но не сбоку, а как бы из иного мира, из иного измерения. Из детства ему запомнилась такая картинка: земной шар — совсем небольшой, как арбуз, даже поменьше — как резиновый мяч, но это именно земной шар, Земля, а не глобус, — и двое детей, мальчик и девочка, склонились к нему и разглядывают эту Землю величиной с мяч. Какой-то смысл в этом был… И тут же, следом, он вдруг вспомнил, что много позже видел подобную по сюжету картинку, только на ней Землю разглядывали двое старцев, причем старцы были изображены не целиком, а только верхней частью тела: лохматые головы, большие по размеру, чем земной шар, и крупные складки хитонов, совсем как на картинах Эль-Греко. Вот и я сейчас смотрю на этот мир, подумал майор Ортнер, словно нахожусь не здесь, словно я все это выдумал… или вижу из иного, параллельного мира.

Резкий звук свистка разбил запаянную колбу, в которой майор Ортнер находился, — и сразу отовсюду на него хлынули звуки: хруст грунта под сапогами солдат, глуховатый, нестройный рокот бомб, вой моторов (самолеты заходили на цель, пролетая над его головой).