Он не услышал над головой рокота моторов очередного «фокке-вульфа» и глянул через плечо. Последний самолет, празднично отсвечивая на солнце, набирал высоту, уходя в сторону гор. Остальные бомбардировщики, с расстоянием теряя блеск, уже выстраивались в походный порядок. Отбомбились.

Сейчас ударят минометы.

Едва подумал, как от холма зачастило: бах! бах! бах! — словно мальчишки балуются пиротехникой. Звуки были приглушенные, значит — бьют куда следует: не по доту, а по позиции в его тылу. Если там есть такая позиция. Ведь дот не приспособлен для круговой обороны, он явно замышлялся, как часть чего-то большего, как форпост, как опора обороны, скажем, полка. Обход, заход с тыла исключался. В тылу у дота речка, причем глубокая. Окопается на берегу небольшое прикрытие с сорокапятками и хрен эту речку кто с ходу сможет форсировать. Вот почему и на тыльном склоне лежало несколько трупов: ума не надо, чтобы понять, что это место — самое уязвимое. Не сомневаюсь: как и я — вчера туда направили тоже лучших…

Пора и пулеметам вступать в дело.

Вот и они.

Сначала один, а затем и пять остальных МГ, ловя общий ритм, зачастили… нет, «зачастили» — не то слово. Ведь у МГ не различаешь выстрелов, ухо не успевает их фиксировать. Это не древний «максим» и даже не «браунинг». Выстрелы МГ так плотно пригнаны один к другому, что звук льется непрерывной струей. Хотя и «струя» здесь тоже неуместна. Если находишься в тридцати метрах от стреляющего МГ — это такой грохот! Впрочем, и «грохот» — тоже не то… Точное слово было где-то рядом, но майор Ортнер не мог его ухватить. Вот был бы я поэтом, — с привычным сожалением подумал он, — я бы не знал таких проблем. Истинный поэт не мучится над словом, оно само — без натуги — стекает с его пера, идеально точное, единственное. И сколько же радости оно дарит автору! Ведь он первым из людей увидал это слово таким, в таком контексте, и уж наверное он единственный, кто может по-настоящему оценить это слово. Потом его прочтут любители поэзии, и скажут — «ах, как хорошо!», — но им никогда не познать незабываемого ощущения первой ночи, им никогда не понять, что это слово той же породы, что и первое Слово, которым Господь создал наш мир…

Это переживание длилось всего несколько мгновений, а может — только одно мгновение, но это мгновение майор Ортнер находился где-то в другом месте, потому что не слышал пулеметов, не видел окружающих его кустов орешника, не чувствовал ничего. И когда очнулся — его первой мыслью было: нет, не будет из меня толку. Ни в чем. Это же надо! — начинается мой первый самостоятельный бой, мой первый бал, решается моя судьба (впрочем, «решается судьба» — это не только банальность, но и глупость: решается судьба в каждое мгновение нашей жизни; или точнее будет сказать не «решается», а «складывается»?), — так вот, решается моя судьба, а я все не могу сосредоточиться именно на этом, самом важном для меня…

Майор Ортнер повернулся к холму, чтобы посмотреть, как струи свинца обливают бронеколпаки, как солдаты редкой цепью бегут вверх, но ничего не увидел: ветви кустарника закрывали почти весь склон.