Харти он увидал сразу, едва вышел из орешника. Денщику на позиции делать нечего, его присутствие означало одно: кофе сварен. Слева переходили дорогу и спускались по насыпи вниз уцелевшие после атаки солдаты. Их движения были замедленными, они не глядели по сторонам, винтовки они несли так, словно не знали, что с ними делать. Двое были ранены, но легко. Понятно: их только зацепило; а где же те, кого пуля опрокинула на землю, пришпилила к земле? Ведь не всех же насмерть!..

Проклятое воображение тут же представило перед внутренним взором (на миг; но такой миг, случается, вмещает целую жизнь), как солдат с проломленной грудью лежит на спине, глядя в пустое небо, которое раскаляется, летит ему в глаза, и из этого клубка огня отчетливо формируется образ Господа. Ах, князь Андрей! князь Андрей… Такой прямой, такой зашоренный, не имеющий воли сломать глиняный панцирь, в который его заковали с детства. И все его муки только от того, что не было силы поверить голосу души — и пойти за ним. Это обо мне, это все обо мне, думал юный Иоахим Ортнер, глядя в страницы романа, как в зеркало, перечитывая именно эти страницы, где ставилась проблема, но не было ответа. Юный Ортнер знал ответ, и готовился к повороту, копил для этого силы. Однако год сменялся годом, а мечта оставалась все там же. До нее был всего один шаг, но она была так далеко…

Солдат, опрокинутый пулей…

Он еще живой. Воля оставила его тело, его душа смирилась с надвигающейся тьмой. Чуть повернув голову, скосив глаза, он смотрит на вяло вытекающую черную кровь. Вот это и есть моя жизнь? Не счастье, не любопытство, не дело, которое я люблю или терпеливо ненавижу — не, не, не, — а вот эта черная усталая кровь — она и есть моя жизнь?.. Остывающий, засыпающий мозг, даже в такую минуту исполняющий свою функцию блюсти комфорт, — мозг внушает телу: не двигайся, не шевелись, чтобы раздробленные кости не терзали невыносимой болью, чтобы уйти во тьму не с криком (защитная реакция), который отнимет последние силы, а тихо погаснуть…

Майору Ортнеру не потребовалось усилия: глаза, опрокинутые внутрь, опять повернулись к миру, опять снабжали мозг информацией для действия. Понятно, подумал майор Ортнер, что уцелеть от крупнокалиберной пули — куда бы она ни попала — мудрено; так ведь не всякая же рана смертельна! В таком случае — где же они, товарищи этих солдат, товарищи, которых еще можно спасти?..

Уже минуты три прошло, как умолкли крупнокалиберные; значит, едва атака выдохлась и солдаты повернули назад, — по ним перестали стрелять. Вот почему — на виду русских пулеметов — солдаты так неторопливо переходили дорогу. Русских можно понять: берегут патроны. Но что-то в этом было еще. Майор Ортнер чувствовал присутствие этого «чего-то», возможно, куда более важного, чем патроны, но материализовать это ощущение пока не мог — зацепиться было не за что. Ничего, думал он, день только начался, день будет длинным, столько еще всякого случится (и дай мне Бог разглядеть смысл этих событий), столько информации будет навязываться мне, тянуть на себя мое внимание, столько эмоций будут стучаться в мою душу, и будут кричать в меня, как в колодец, что я человек и должен вести себя, как человек, а не игрок в шахматы, который передвигает не людей, а деревяшки… Что-то я никак не додумаю про себя, думал он; вернее — чего-то никак про себя не пойму, а надо бы, давно пора. Понять — и сделать выбор.