|
А что будешь делать? — ведь нужников во дворце не было, а носить с собою горшок… Что же касается шпаг и поединков («поднимите вашу шпагу, месье, я не убиваю безоружных»), то здесь очевидна тоска писателей, людей по большей части беззащитных и никчемных, о сатисфакции. Не могу в реальной жизни дать по морде, отметелить так, чтобы ни зубов, ни целых ребер не осталось, — ну так получи, сволочь, хотя бы в моем воображении. А пипла, как известно, схавает все. Ведь почти каждый человек беспомощен и слаб, в душе каждого живет затаившаяся детскость, живет едва теплящаяся память о пережитом в детстве счастье. Вот отчего так спасительны для души катарсис, творческий восторг и родительское чувство. И сопереживание герою, благодаря которому ты проживаешь несбывшиеся жизни, в которых ты настоящий, такой, каким себя знаешь только ты сам (вот она! — жизнь-мечта, жизнь, которая тебе впору, жизнь, в которой живешь как хочешь, ни на миллиметр не кривя душой), — Зорро без маски, без страха и сомнений.)
Однако — вернемся к красноармейцу. Он держался так, словно не по нему стреляют. Неторопливо прошел по бетонному крошеву (дважды ему пришлось перепрыгнуть с глыбы на глыбу), потом исчез (как оказалось — искал), потом опять появился. Теперь в его руках был флаг, вернее, то, что осталось от флага. Но дело не в размере уцелевшего куска материи. Главное — он знал, что это флаг, и его враги знали это. Он укрепил прут, убедился, что сделал это хорошо, и так же неторопливо ушел. — Куда смотрят снайперы? — сказал капитан. Это был не вопрос; это была мысль вслух. — Наши снайперы, — сказал майор Ортнер, — тоже люди, и как каждый человек — хотят жить. — Майор Ортнер подумал и добавил: — Кроме того, если б они сейчас пристрелили этого парня — это было бы неправильно. — То есть — как это? — удивился капитан. — Не понимаю… Капитан и в самом деле не понимал. — Если бы я понимал, — сказал майор Ортнер, — все было бы куда проще… Вот что я должен был сделать еще до атаки, подумал он. Я должен был подняться на этот склон и пройти по нему, останавливаясь возле каждого убитого солдата. Я должен был сделать это, как это делал после каждого сражения мой великий предок Мольтке, как это делал (говорят) после каждого сражения Наполеон. И только после этого я получил бы право — моральное право — послать в атаку своих солдат. Мысль дикая, понимаю, и поезд уже ушел… Или не ушел?.. Он с ужасом прислушивался к тому, что происходит в его душе, ум сопротивлялся, как мог — но что он мог… Майор Ортнер допил кофе и протянул кружку капитану: — Будьте любезны, передайте это моему денщику. И, ради бога, уйдите в укрытие. А то я скоро останусь совсем без офицеров.
15. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора
Он не представлял, как он это сможет, но время пошло, и он пошел. Перебрался через кювет. Холм начинался полого. Ноги сразу почувствовали подъем. Майор Ортнер заметил, что забыл пройтись щеткой по сапогам; ну что ж, думал он, ну что ж. В сторону дота не глядел. Ведь он шел не к доту, а к своим солдатам, это было очевидно, это понимали все, кто сейчас смотрел на него. Правда, он не помнил ни одного из тех, кто по его приказу атаковал дот. Обычно в разговоре или проходя мимо строя он всегда глядел на лица, причем глядел не вскользь, а конкретно, и у людей создавалось впечатление, что он видит их и понимает их. Но это было не так. На самом деле он их не видел. Он их не видел осознанно. Чтобы не впустить их в свою жизнь. Чтобы они потом не приходили к нему из его памяти — во сне или наяву. Его душа… Быть может, его душа была слишком занята собой, поиском своего звука, своего имени — или, как говорят, своего предназначения. |
