Харти подошел и достал из когда-то черной сумки термос и кружку. Прежде эта сумка была переметной седельной сумой, от нее и от клочковатых остатков шерсти на ней до сих пор смердило буйволом и конским потом, и ко всему, что бы Харти в эту сумку ни положил, прилипала эта вонь. Но то ли для Харти эта вонь была чем-то сладостна, то ли напоминала ему о чем-то дорогом из прошлой жизни (а может из вредности, из самоутверждения с нею не расставался, — разве узнаешь?), — но майор Ортнер уже смирился с ее существованием. К счастью, в термос вонь не проникала, а кружку Харти очищал, помахав ею над травой. При этом движения Харти были такими, словно он загребает запахи травы. Удивительно — но это действовало. Мало того — аромат кофе приобретал новые оттенки. Реакция зрителей не смущала Харти. Ему был важен только результат.

Майор Ортнер терпеливо наблюдал эту процедуру. Куда спешить? Нужно подумать, как быть дальше. Провалившаяся атака задала темп, очень плотный; что важно — не банальный. Потерять этот темп грешно. Пауза сейчас недопустима. Пауза будет признанием: я растерян. А это не так. Я не знаю, что делать дальше, согласен, но я не дам русским скучать. Любой ценой. Я должен чем-то заполнять, заполнять и заполнять этот длинный день — чтобы выиграть время. Которое мне необходимо, чтобы понять, как разгрызть этот орех. Именно понять, а не придумать. Придумывать тут нечего; тяжелые бомбы — вот и вся придумка. А вот понять, где у этой неприступности уязвимая пята…

Кофе был хорош. Вкусный. Горячий. Ароматный. Харти оторвал от румяной паляницы большущий ломоть, отчего раскрылась наполненная воздухом ее нежная плоть, и положил на ломоть — тоже румяную — индюшачью ногу, но майор Ортнер жестом дал понять (слова могли разрушить его внутреннюю гармонию, его чувство, что вот сейчас, еще немного — и ему откроется… он знал, что это не произойдет, но чувство разрушать не хотел), — дал понять, что не сейчас, потом.

Пока пил кофе, начштаба доложил ему, что из группы, атаковавшей дот с тыла, не возвратился никто. Убит командир второй роты. (А этот каким образом подставился под пулю? — удивился майор Ортнер, но ничего не сказал. Он попытался вспомнить этого офицера, однако перед глазами были только привычные детали формы, а лицо — тоже отдельными деталями — пыталось выплыть из невнятицы, сложиться в цельный образ, но уже было понятно, что ничего из этого не выйдет. Теперь чего уж…) Убиты двое снайперов и половина пулеметных расчетов. Комендоров гауптмана Клюге крупнокалиберный пулемет русских буквально вымел с позиции, разбегались — кто как мог, но самого гауптмана вынесли; у него раздроблено бедро и разорвана артерия; фельдшер пытается его спасти…

— Как лошадки?

Начальник штаба запнулся и даже рот приоткрыл от растерянности: какие лошадки?.. Не надо было так цинично, подумал майор Ортнер, но тут же отказался от этого мнения. Может, как раз именно так и надо — жестко, без слюней…

— Какие лошадки, господин майор? — наконец выдавил из себя начальник штаба.

— Тягловые. Артиллерийские. Какие же еще?

Начальник штаба попытался вспомнить, но растерянность ему мешала.

— По-моему — все целы… Не могу сказать точно, меня больше волновала судьба людей…

Это было сказано без внутреннего противодействия — он на самом деле так думал.

— Распорядитесь, чтобы выяснили это.

— Слушаюсь, господин майор.

— Пулеметные расчеты — это я понимаю, — сказал майор Ортнер. — У них была дуэль с пулеметчиками русских — кто кого… Но снайперы! Но лейтенант!..

— Виноват, господин майор, я не успел уточнить.