|
Чтобы они потом не приходили к нему из его памяти — во сне или наяву. Его душа… Быть может, его душа была слишком занята собой, поиском своего звука, своего имени — или, как говорят, своего предназначения. Быть может, его душе изначально недоставало энергии, и если бы он позволил себе впустить в себя других (выражение их глаз, их пальцы, вцепившиеся в оружие, как в жизнь, характерные складки на щеках, между бровей и на лбу, складки, выдающие секреты характера и судьбы, и склонность к определенным болезням, и волосы, знающие не только мысли, но и способность к воспроизводству, и сколько лет еще они могли бы прожить, — ведь известно, что и после смерти они живут еще три дня, им ли не знать)… — нет, нет. Когда видишь все это, когда впускаешь в себя все это, — потом за все это приходится платить. Приходится отдавать. А чем в таком случае, позвольте спросить, жить самому? На какие шиши?..
О пуле он не думал. Это правда. Не думал — и все. Причем для этого не потребовалось ни мужества, ни специальных усилий. Когда он это осознал — он даже улыбнулся. Вот так человек, созревший до суицида, не думает о смерти; он думает только об освобождении. Один шаг — и наконец свободен. Земля была спекшаяся, как корка хлеба. Спекшаяся и горячая. Однажды в Швейцарии Иоахим Ортнер видел, как из печи вынимают хлебину. Она лежала на деревянной лопате, переполненная огнем и духом жизни, корка блестела в луче солнца, которое спешило оставить на ней свою печать, чтобы подтвердить родство. Ах, как хорошо это было! как хорошо и как бесконечно давно!.. Не изменяя ни темпа, ни ритма движения — на ходу — майор Ортнер нагнулся и коснулся земли, но не подушечками пальцев, а тыльной их стороной. Оказывается, его глаза утратили способность различать энергию. Земля была действительно спекшейся, но прохладной. Во всяком случае — холоднее тела. А чего же ты хотел? — сказал себе майор Ортнер. — Земля пока полна ночью. Ты ощущаешь прикосновение солнца к твоей спине через куртку, но к земле солнце пока только приглядывается, пока только примеряется к предстоящей работе… Травы на склоне было мало. Она росла клочками — там, где уцелели или оказались на поверхности остатки почвы. Майор Ортнер прикинул: дот строили года три-четыре назад. До этого в нем не было смысла — Германия была не та. Пока строили — трактора гусеницами перепахали весь склон. Потом его эскарпировали. После этого его больше не уродовали, считай, три весны и три лета. И все же почва не восстановилась. И пока не видно — когда восстановится. Удивительное место… Первую кровь он увидал неожиданно (едва не наступил на нее), хотя до ближайшего тела оставалось метров десять, не меньше. Это было черное пятно. Впрочем, не совсем черное, а с лиловым отливом и с намеком на багрянец, как бы проступающий сквозь черноту. Вот так память иногда пытается выудить истинный ответ из уже провалившегося в щели между годами прошлого… Ах, почему я не художник! — подумал майор Ортнер. — Имей я глаз художника, я бы увидал в этом черном не два, а десятки оттенков, как десятки смыслов, и эта способность видеть, недоступная другим, может быть компенсировала бы, хотя бы отчасти, ощущение пустоты, от которого я не могу избавиться даже во сне. Черное пятно было уже припорошено пылью, как и сапоги майора Ортнера, но у этих двух (как же сказать правильно — «пылей»? смешное слово; ну, да все равно — пусть будет пылей), — так вот, у этих двух пылей было принципиальное различие в смысле: пыль на застывшей крови (положенная прошедшей ночью и бомбардировкой) намекала на бренность жизни, а пыль на сапогах убедительно доказывала, что и совершенство преходяще. Рядом с черным пятном, как сказано выше, не было тела, из которого вытекла эта кровь. Здесь лежал солдат, убитый накануне, понял майор Ортнер. |
