Он достал платок, встряхнул его, расправляя, и перетянул руку уверенно и ловко. Рука стала наливаться, тяжелеть, но боли все еще не было. Кто-то уже подавал бинт.

— Не надо, — сказал капитан. — Сначала пусть фельдшер прочистит рану.

Подошел фельдшер, худой и длинный, с глазами цвета позавчерашнего капустного супа. Такого супа, Бог миловал, майор Ортнер никогда не едал, но подумал отчего-то такими вот словами. Фельдшер не поспевал за временем, оно опережало его как минимум на минуту, но он, очевидно, давно смирился с этим, а может и никогда, судя по отсутствию темперамента, не пытался этого изменить. Впрочем, дело свое он знал, ощущениями майора не интересовался, манипулировал с его раной, как с оковалком купленной на рынке телятины. Закончив перевязку, он подвязал руку майора Ортнера косынкой, и лишь затем поднял свои жидкие глаза:

— Если будет болеть — скажете…

Не хочет комментировать — значит, прогноз положительный. Да оно и так понятно.

А вот и комментарий:

— Удачная рана, господин майор, — сказал капитан. Он мог бы добавить, что на всякий случай господину майору стоило бы съездить в госпиталь, показать руку хирургу, ну и задержаться там на несколько деньков, пока не станет ясно, что все обошлось. Но он предпочел не продолжать: уж больно щекотлива ситуация.

Господин майор это понял, развеселился, его потянуло на подначку, однако порода взяла верх, она напомнила ему, что подначивать, не унижаясь, можно только тех, кто выше тебя по положению. За удовольствие нужно платить. Во всяком случае — всегда нужно быть готовым, что тебе предъявят счет к оплате.

— Кстати, капитан, — сказал он, — вы не обратили внимания, как этот снайпер убивал наших людей?

— Как же! каждого — вот сюда. — Капитан показал пальцем себе на лоб, немного выше переносицы.

— Всех?

— Так точно, господин майор.

— Вот в том-то и дело…

По старому поверью нельзя показывать на себе… но и напоминать об этом нельзя: человек затоскует.

Фельдшер все еще складывал свои монатки.

— Сколько у нас носилок для раненых? — спросил его майор Ортнер.

— Двое.

— Мало… Но может — это как раз то, что и требуется. Выиграем время. — Он повернулся к капитану. — Только что я видел здесь командира первой роты. Где он?

Прибежал обер-лейтенант. Ему пришлось бежать метров тридцать, не меньше, и хоть бы что: дыхание ровное. Должно быть, бегал кроссы вместе с ротой. Хорошо, что я не пустил его в первую атаку, подумал майор Ортнер. Он мне нравится. Может — и в следующую его не отпускать? Вон — вторая рота уже без командира…

— У меня для вас есть работенка, обер-лейтенант. — Майор Ортнер глядел холодно: пусть думают, что я бесчувственная деревяшка. — Для второго взвода. А еще лучше — для всех ваших людей, кто не ходил в атаку.

— Слушаю, господин майор.

— У нас есть двое носилок. К каждым носилкам назначаете по четверо солдат — чтобы не устали. Каждому на рукав белую повязку — и марш на холм. Сначала пусть подберут раненых. Затем — остальных. Мы должны похоронить своих товарищей. Всех. До последнего. После каждой носки будете менять команды — пусть парни осмотрятся на склоне, привыкнут к нему. Закончим работу, которую не успели исполнить утром.

— Но ведь их убьют…

— Или не убьют. Этого никто не знает.