Первый солдат, к которому подошел майор Ортнер, был отброшен тяжелой пулей. Это подтверждали две едва различимые бороздки на земле. Получив удар, солдат пролетел метра полтора, но его ноги не оторвало от земли, и каблуками сапог он оставил свой последний автограф. Очевидно, грудь солдата была разворочена, но под курткой это только угадывалось. Кровь вся ушла через спину, на груди была засохшая пробка, почти вровень с краями дырки в куртке, и тонкий след струйки, которая иссякла, едва возникнув. Застывшие глаза были открыты; ему повезло — вороны до него не успели добраться. Рот был тоже широко открыт, и по застывшему выражению лица майор Ортнер понял, что солдат умер не мгновенно, он еще успел почувствовать боль и осознать (а может быть — и увидел?) свою смерть.

Майор Ортнер снял фуражку, чтобы вытереть пот, и взглянул налево, затем направо. Он знал, что подойдет к каждому телу, но хотел составить какую-то схему, выбрать правильный маршрут, чтобы не путаться, не повторяться — и при этом никого не пропустить. Решил пойти вправо — там, совсем близко, был край атакующей волны. Дойти до края, и уже оттуда — вверх-вниз, челноком, — пройти налево всю свою голгофу.

Но вот это уже неправда, — поймал он себя на слове. Голгофа подразумевает искупление, а у меня даже потребности в этом нет. Я не знаю за собой вины. Я ощущаю себя плавающей в воздухе ничтожной пылинкой, одной из мириады мне подобных, проявленных из небытия — и приведенных в движение случайным лучом света. Я не знаю, почему я оказался здесь (так легла карта), но я здесь, и у меня хватит мужества пройти свой путь.

Он повернул направо — и неторопливо пошел от тела к телу, с забытой фуражкой в руке, иногда останавливаясь, но не надолго. Дошел до крайнего тела, и там задержался, чтобы поглядеть, что осталось от батареи Клюге. Пушки стояли вразброс. Возле двух — уже открытые снарядные ящики. А вон и гильзы: все-таки успели пальнуть! Как же я не расслышал? Очевидно, они начали стрелять еще во время бомбометания, но спешка их подвела. Или цель из-за дыма и пыли толком не могли разглядеть… Еще два ящика брошены на полпути от повозки с боеприпасами. Лошадки пасутся, им что… На позиции несколько убитых комендоров, но между позицией и дорогой — ни одного тела: по убегавшим не стреляли… И все-таки эти парни успели пальнуть, да вот незадача: в это утро их счастье еще не проснулось, они первый раз в жизни оказались под пулеметом (это вам не полигон, где без помех демонстрируешь свое мастерство; это немножко другое!), и не нашлось ни одного мужественного человека, который бы преодолел страх, задержался, спокойно прицелился, и влепил бы один снаряд — только один! больше не надо, — но влепил бы точно… Клюге, Клюге — вот и вся твоя судьба. Ведь не первую же войну дышал вонью от своей пальбы, должен был знать, что нельзя идти в атаку без какой-то задумки. Не иначе! И где же твоя задумка? Теперь этого никто уже не узнает. Ты что-то хотел доказать мне, не мог этого сказать — субординация не позволяла, — и за эмоциями забыл, что в каждый бой нужно входить, как в самый первый, как в чужую комнату. Так тупо все получилось… Нет, решил майор Ортнер, на твою позицию, к убитым комендорам, я спускаться не буду. Они такие же, как и эти, но не хочу.

Он повернул вверх, а когда дошел до верхней кромки атакующей волны — повернул вниз и немного наискосок, как и планировал.