— В таком случае — разрешите — в первой группе пойду я.

— Не разрешаю.

Пауза.

Обер-лейтенант даже прикрыл глаза. Не надолго: он потянул носом воздух — и медленно выдохнул. Это ему помогло. Он открыл глаза. Душа из них ушла. Наверное — так и надо. Только так.

— Разрешите, господин майор: пусть будет не по четверо, а по двое на носилки. Не надорвутся.

Он не знает того, что знаю я, подумал майор Ортнер. Эмоции мешают ему думать.

— Нет, — сказал он. — Я не хочу, чтоб они устали. Не забывайте: на каждых носилках будет не только тело, но и смерть.

Вот только теперь навалилась слабость. Вдруг. Неудержимое желание: лечь — и закрыть глаза. Просто лечь и закрыть глаза…

(Вы конечно же узнали — не могли не узнать — эти слова. Ведь точно такими словами — или почти такими, я не проверял, — автор описывал состояние раненого Тимофея. Что поделаешь! — только первый человек, созданный Господом, был ни на кого не похож. И его чувственные реакции на его физиологические состояния были оригинальны. А потом… потом все пошло по шаблону: одинаковые реакции (разумеется, в зависимости от характера и нравов) на боль, на усталость, на напор половых гормонов. Напоминаю: это душа у каждого своя, а тело — если не обращать внимания на дефекты — одно на всех. Одно — для мужчин, и одно — для женщин. Хотя современные нравы старательно стирают это различие.)

Харти… Где Харти? — подумал майор Ортнер и осмотрелся. Да вот же он!.. Харти словно ждал этого взгляда, подбежал.

— Палатка?

Харти кивнул; дернулся, чтобы помочь, но уже в следующее мгновение осознал неуместность своего импульсивного порыва. Смазать концовку великолепного спектакля сентиментальными слюнями — такого никто не простит.

Что-то забыл сказать обер-лейтенанту… ах, да!

— Почему рота не копает траншею?

— Но ведь…

Обер-лейтенанта понять можно: ведь только что потерял почти целый взвод. Ну — соображай… Сообразил.

— Виноват, господин майор.

Теперь капитан. Вот он: где был — там и стоит.

— Капитан…

— Слушаю, господин майор.

— Всем… всем, кто не носит тела и не занят на траншее… до последнего человека… проследите это лично… всем! — копать братскую могилу.

— Слушаюсь, господин майор.

— Выберите красивое, сухое место. И чтобы хорошо было видно с дороги…

Вот теперь все.

Палатка была миниатюрная, двускатная, без стенок, в нее нужно было заползать на четвереньках, а если захочешь сесть — приходилось сгибать голову; но спалось в ней удивительно легко. Входной клапан и задняя треугольная стенка были из плотного шелка. Сны свободно вплывали в палатку через шелк, но не со стороны головы, а от ног. Сны были деликатны, задерживались у ног; при этом сон можно было охватить одним взглядом, как содержание книги по оглавлению. Сны как бы давали понять: не понравится — не входи. Но должно быть у шелка были какие-то фильтрующие свойства, он пропускал только теплые сны, без огня и потерь. Во всяком случае, в этой палатке, на французском надувном матрасе (тоже шелковом), майор Ортнер просыпался в той же позе, в какой лег, никогда не ворочался во сне, а это говорит не только о хорошем кровообращении, но и о мире в душе, о согласии души и подсознания, редком даре, который иногда — в утешение — посылает нам Господь.

Харти нашел палатке удачное место. Он поставил ее в овражке, которым на карте заканчивался кустарник. Но это на карте был овражек, а на месте оказалось, что этот шрам земли — так, давняя промоина.