|
Но это на карте был овражек, а на месте оказалось, что этот шрам земли — так, давняя промоина. Но промоина сухая, что удивительно, потому что уровень реки был выше ее дна. Хотя чему удивляться: суглинок… В поперечине промоина была пяти-шести метров, местами и шире, крутые края удерживались обнаженными корнями орешника, кротегуса и жимолости. Если идти к промоине не через орешник, а по прямой, метров пятьдесят приходилось на открытое место. Эти пятьдесят, да еще метров триста положите на склон… для верного выстрела — не расстояние. Но майор Ортнер знал, что время еще не пришло; чему-то, что он предчувствовал, но чего пока не было, время еще не пришло, а раз так… Чтобы додумать, нет, чтобы чувство превратить в мысль, а мысль реализовать в действие, нужны были силы. А они его оставили. В мозгах был ступор. Ну и пусть, подумал майор Ортнер, ну и пусть. Не заметил, как дошел до палатки, но не удивился, обнаружив себя перед ее треугольным отвором, за которым была бесконечность. Майор Ортнер знал, что как бы ни было жарко снаружи, внутри будет комфортно. Не прохладно, но комфортно. Так и оказалось. Он улегся. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул, чтобы воздух растворил черноту, залепившую грудь, как смола; потом резко выдохнул. Ощутил внутри себя пустоту и легкость — и его не стало.
Первые сны он не запомнил. Очевидно, у них не было информативной функции. Они были нужны (это обычная работа снов) как уборка в захламленной комнате, как техобслуживание машины, которая по проселочным дорогам выстрадала несколько сотен километров. А потом майор Ортнер обнаружил себя в большой гостиной, среди незнакомых людей (хотя в какой-то момент на заднем плане, возле высокой двери, он увидал своего дядю; что удивительно, дядя был не в мундире, а в визитке, и только золотой крест с мечами говорил о его статусе; он внимательно взглянул издали на племянника — и больше не появлялся). Гостиная была княжны Катюши. Майор Ортнер это знал, но саму ее не видел. Она была все время здесь, между гостей. Майор Ортнер знал, в каком она платье, не видел — но знал; иногда он видел в воздухе ее след, как бы тень, как бы негатив голограммы. И вдруг в какой-то момент, ощутив ее взгляд, он повернул голову — и увидал ее. Она к этому не была готова — и потому он увидал, что у нее три глаза; средний глаз был точно на переносице… Он осознал, что возвращается в реальность, когда в сознание стали проникать голоса. Голоса были не рядом, но и не слишком далеко: они были звуками, а не словами; слова были неразличимы. Голоса были явью, потому что возникали не из пустоты — у них был фон. Тоже знакомый, но потребовалось усилие, чтобы понять его смысл: где-то рядом в кустах базарила стая пичуг. Майор Ортнер слышал даже шелест листьев, которых касались крылья, когда птицы перелетали с ветки на ветку. Как хорошо!.. Усилие понять смысл звуков разорвало сон. Майор Ортнер уже не видел его, но чувствовал, что сон все еще здесь и уходить не хочет, потому что недосмотрен, недосказан. Сон был настойчив не случайно, у него была какая-то роль, какая-то функция; он был как гадальные карты: их бросили на стол, расклад — вот он, весь на виду, осталось только прочесть по нему судьбу… Но память встала поперек, жестко напоминая, что пора вставать. Надо встать, и пойти, и отдавать приказы, смысл которых ничтожен: чем-то заполнить время. Истина всегда неприглядна. Хотя… с какой стороны на нее поглядеть. Ну не хочу я туда, не хочу!.. Он вдруг вспомнил, что ранен, и по этой причине вполне может рассчитывать на снисхождение. Разумеется — не в собственных глазах; в собственных глазах он был снисходителен к себе всегда. Но окружающие, конечно же, сейчас делают ему скидку. Так отчего же не воспользоваться этим? Кто тебя гонит, майор? Ну так и не насилуй себя. Расслабься. Получи удовольствие от того, что хотя бы в такой малости распоряжаешься собою. Ты ведь еще не здесь, ты где-то. |
